— Ну что, — сказал он, — хочешь выдать пару ласковых слов на прощание? Подожди, не спеши, дай я сначала скажу тебе два слова. Вспомни Жалан-Кудук. Летом ты как-то ночью проезжал там. Мы работали в поле. И я выбежал на дорогу, поднял руку, помнишь? Ты остановился, выглянул из кабинки, спросил: «Деньги есть?» Я даже не успел ответить, только покачал головой, а ты с места на весь газ, только крикнул: «Много вас таких, голодранцев!» Помнишь? А с моим товарищем несчастье случилось, в больницу нужно было, а машины, как на грех, ни одной… Так вот, чтоб ты знал: он умер из-за тебя, и я на всю жизнь запомнил твою морду, номер твоей машины… Ты думал: мне твои деньги нужны?.. Это ты, только ты из-за денег мог загубить человека. Бери их назад, подавись… Вот они, вот, гадина…
Парень доставал из кармана помятые трешки и бросал их в лицо Кудину. Подхваченные ветром, бумажки носились в сумраке улицы, разлетались во все стороны.
Потом он включил скорость, и трактор даже подпрыгнул — так резко рванулся с места. Обдав Кудина снежной пылью, он застучал мотором, загремел отшлифованными до блеска гусеницами по сонному поселку.
Кудин стоял посреди улицы как оглушенный и только ошалело посматривал вслед желтому пятну света, которое отодвигалось все дальше и дальше.
Дружат они давно — лет, наверное, пятьдесят. Жили по соседству в деревянном довоенном Минске, война на определенное время разлучила их, потом они сошлись вновь, вместе женились, справляли крестины, ссорились, мирились, открывали друг перед другом душу и, случалось, пускали в ход кулаки — и вот уже все трое на пенсии, кто поседевший, кто облысевший, однако так и остались за ними прозвища козыревских пацанов: Кишеня, Торба и Матрас, закрепившиеся и в новом многоэтажном доме, куда их переселили по их просьбе, когда сносили старую деревянную улицу.
В воскресенье утром собираются они на лавочке в огромном шумном дворе — с домино или без него, обмозговывают, где бы наскрести пару рублей на «утренник», лениво, время от времени позевывая и потирая небритые щеки, переговариваются.
— Слушай, Торба, сходи к своей старухе, скажи, Матраса забрали в больницу, а тебе нужно его проведать — пусть даст три рубля.
Это говорит Кишеня, лысый, худой, с морщинистым лицом и с сигаретой «Прима» в черных прокуренных пальцах. Он был кузнецом и раньше своих дружков вышел на пенсию — так что опыта у него больше.
— Чтоб это в самом деле было — от радости дала бы десятку, — неохотно отзывается Торба, толстый, неповоротливый, с маленькими заспанными глазами. Он то и дело кривится от боли и потирает правый бок — печень.
— Идите вы, — незлобно говорит низкорослый с седым чубом Матрас. Он словно бы кого-то высматривает, внимательно вглядывается в прохожих, особенно в женщин, пробегающих по двору. Наконец одна останавливается, говорит:
— Может, зашли бы, Иванович, что-то начали течь краны.
— Это можно, — после недолгих размышлений отвечает Матрас и уточняет: — А когда?
— Да хоть бы сейчас.
— Что ж, можно и сейчас.
Матрас поднимается и идет за женщиной, даже не оглянувшись на дружков. Те напрягаются, как бы пробуждаясь, и довольно перемигиваются: до пенсии Матрас работал сантехником — вот и попалась халтура.
Через полчаса выходит Матрас, кивает головой в сторону магазина. Покряхтывая, встают Кишеня и Торба, потихоньку следуют за ним.
Возвращаются они уже совсем в другом настроении. Матрас все забегает вперед, размахивает руками, рассказывает:
— Теперь в школе такому учат, что и самому не разобраться. Внук мой Володька прибегает вчера, спрашивает: «Дед, а что это за слово такое — эволюция?»
— И что ж ты ему ответил? — недоверчиво косится на него Торба.
— Сразу смикитил что к чему, не беспокойся, — довольным тоном говорит Матрас. — Телик смотрим, кой-какую литературу читаем. Эволюция — это что? Противоположное революции — значит, нужно так понимать: контрреволюция.
Кишеня затягивается «Примой», сплевывает и говорит:
— Дурной ты как сапог, Матрас.
— Почему как сапог? Как матрас, — уточняет Торба, и оба начинают смеяться. Матрас, однако, с еще большей запальчивостью доказывает свое, даже бьет себя кулаком по сухой груди.
— Контрреволюция! Ясно? Давай поспорим на пол-литра. Что, не хочешь? То-то.
— Сам ты контрреволюция, — свысока морщится Торба. Он был электриком и считает себя более умным, чем дружки. — Вон посмотри, молодуха из первого подъезда — она сейчас покажет тебе эволюцию.
Матрас весь как-то сникает, настораживается, потому что по двору, метрах в ста от них, торопливо проходит молодая женщина, у которой он испортил какой-то новомодный бачок, не сумев разобраться в системе. Но женщине, как видно, не до него, и друзья садятся за стол. Появляется домино, подходит и четвертый партнер — моложавый разбитной мужчина Петро Сухотка. Ровный перестук костяшек разносится по двору. Доминошники молчат, увлекшись напряженным ритмом этой игры.
Конец кона, подсчитываются очки. Торба выворачивает локоть, пытаясь почесать спину. Как всегда, он приговаривает при этом:
