В первые годы Советской власти, когда деревне потребовался почтальон, кто-то вспомнил одного из хлопцев, сразу же назвал и второго, и местное начальство, недолго думая, назначило почтальонами их обоих. Правда, решение это укреплялось еще и тем, что до почты было тридцать километров не совсем спокойной в те времена дороги и запросто мог встретиться и волк, и недобрый человек.
Два года хлопцы как бы соединяли деревню с остальным миром, и для этого нужно было всего лишь запрячь сельсоветовского коня Буланого, который сам находил дорогу к почте и обратно, не требуя никаких вожжей и тем самым давая возможность седокам, подложив руки под голову, обдумывать на разный лад новости, услышанные в уездном центре. Новости были острые и волнующие, будто запахи свежевспаханного поля в весенний день. Они обещали великие перемены в жизни деревни, в судьбе друзей.
И перемены пришли — хлопцев призвали в армию.
С того времени их дороги надолго разошлись. Малевичу понравился строгий армейский порядок, точно выверенный ход военной службы, которая требовала от человека усердия и собранности — качеств, которые как раз и выявились в характере Малевича. После войны он вышел в отставку в чине майора, переехал в тот самый уездный центр, откуда возил когда-то почту вместе с Юзиком Ходосовским, нашел работу в райвоенкомате — работу не очень хлопотную, но из тех, что вызывала определенное уважение в городе, — построил дом, развел сад, огород и считал, что на большее грех и замахиваться, жил спокойно, тихо, стараясь не портить отношений с соседями, так же как и избегая излишней близости с ними. «Лучше быть хорошими соседями, чем плохими родственниками», — любил повторять он при случае.
На ту пору как раз и приходится новый этан их дружбы с Петровичем, теперь — как это ни странно — все называли Юзика Ходосовского Петровичем.
Петрович после армии тоже не вернулся в деревню. Поработал года три электромонтером в Москве, но что-то там ему не понравилось, и он вернулся на родину, высмотрел себе место в том же самом городе, что и Малевич, женился да так всю жизнь здесь и прожил. Работал на электростанции, был связным у партизан, помог им взорвать электростанцию, потом несколько месяцев находился в партизанском отряде — пока не пришли наши. На фронт его не взяли из-за болезни ног, названия которой Малевич так никогда и не смог запомнить.
Не виделись они более двадцати лет и при встрече едва узнали друг друга. Малевич стал солидным — не то чтобы толстым, но крепким, с широкой грудью, с короткой загорелой шеей. Петрович же так и остался худым, длинноносым, высоким, с синими навыкате глазами, которые слегка поблекли, однако не утратили прежнего хитроватого выражения.
Поспорили они в первый же вечер, когда Малевич с уверенностью образованного человека стал рассуждать о международном, положении. Сейчас и вспомнить трудно, о чем именно говорил он тогда, помнится только одно: Петрович почти ни с чем в его рассуждениях не хотел соглашаться.
И Малевич не сдержался.
— Упрямый ты, как бык, Петрович, — сказал он раздраженно. — А если разобраться детально — просто у тебя грамоты маловато.
Петрович в ответ на это прищурил один глаз и сказал с глуповатой ухмылкой:
— Мы с тобой вместе, кажется, академию кончали, разве не помнишь? На телеге, которую тащил Буланый…
Малевич с достоинством заметил, что в армии он учился на разных курсах, но Петрович все так же насмешливо уткнулся своим длинным носом в тарелку с квашеной капустой.
— А ты мне диплом покажи, — бубнил он, — а то вон у нас на электростанции как-то «инженер» появился, так не мог разобраться, где рубильник, а где электромотор.
Малевич обиделся. И не потому, что Петрович попал в самое больное место, — диплома у него в самом деле не было, потому что война помещала кончить военное училище, — обидно было, что Петрович не принимал в расчет никакие его, Малевича, заслуги, более того, не придавал значения авторитету какой-то высшей истины, более высокой, чем его, Малевича, заслуги, даже более высокой, чем его обида, — истины, которой Малевич привык верить безоговорочно и которая при любых обстоятельствах не подлежала сомнению. Правда, Петрович, словно бы соглашался с нею, однако оспаривал то, что выходило, вытекало из этой истины, и еще упирался, когда ему пытались что-то доказать умные люди.
Поэтому буквально каждая их встреча кончалась спором. Иной раз жестоким, с обидами, после которых они несколько дней не разговаривали друг с другом. Но всегда что-то притягивало, тянуло их снова, сводило опять и опять а праздничный или выходной день за бутылкой, за разговором о каких-нибудь хозяйственных делах, чтоб потом они незаметно могли обратиться к международным делам и… вконец рассориться.
Было однажды и так. Малевич попросил поставить у него в доме лампы дневного света — что-что, а все признавали Петровича специалистом в своем деле.
Потом, как всегда, сели за стол.
