Но тут Маруся спохватилась, вспомнила, что больной остался один в доме, и бросилась назад. А возле стола послышался голос Володьки: «Чей ход?» — и громкий стук костяшки.
Приехала «скорая помощь». Немолодой уже врач с зачесанными назад редкими волосами присел на стул возле кровати, приказал: «Больной, сожмите руку», но больной даже не услышал его. Тогда врач поднял рубашку на животе у Петровича, посмотрел на него — а живот был уже весь покрыт какими-то белыми пятнами — и сказал:
— Медицина, к сожалению, ничем тут помочь не может.
Петрович умер, не приходя в сознание, не стонал, не бредил, умер, будто уснул. Инсульт, кровоизлияние в мозг — определили врачи.
Причитая, плакала Маруся, вслед за ней вытирали глаза носовыми платками соседки, вот уже Петровича положили в гроб, вынесли из дома под звуки духового оркестра, поставили его в автобус, а Малевич все не мог до конца поверить в истинность происходящего. Вчера он целый день бегал, оформлял документы на похороны, заказывал гроб, цветы, венки, много раз вписывал в различные квитанции имя и фамилию Петровича, сообщал разные сведения о нем и делал все это спокойно, озабоченно, как бы выправляя ему новый паспорт или пенсию, и все же независимо от разума была в сердце Малевича какая-то подсознательная уверенность, что все это дурной сон или глупая шутка, которую хочешь не хочешь нужно воспринимать всерьез, делать вид, будто не видишь обмана; через какое-то время все уладится само собой, недоразумение выяснится и можно будет, как всегда, прийти к своему старому другу и придирчиво прислушиваться к неторопливым глуховатым словам Петровича, чтобы в подходящий момент отпустить едкое замечание, начиная один из бесчисленных споров, которые велись между ними всю жизнь.
Нет, Малевич не мог так легко поверить в смерть Петровича уже по той простой причине, что и при жизни почти никогда не соглашался с ним, если же и бывало подобное, то с десятью оговорками, потому что всегда считал рассуждения своего двоюродного брата и друга детства легковесными, ошибочными, а иной раз и вредными. Он настойчиво и последовательно боролся с ним, верил в неопровержимую логику собственных доказательств и был уверен, что рано или поздно добьется победы, несмотря на многолетнее упрямство противника. Так что и с этой стороны смерть Петровича никак не могла быть реальностью, с которой согласился бы Малевич.
В гробу Петрович лежал спокойный, умиротворенный, уголки губ были, как всегда, чуть опущены, так что казалось, будто он вот-вот скажет что-то такое, от чего все засмеются, как и привыкли при его жизни, потому что он был шутником и насмешником, и люди долго потом повторяли его слова и смеялись им. Лежал он как живой, и только большой хрящеватый нос и иссеченный морщинами лоб были неестественно белыми.
Но и в эту страшную неживую бледность Малевич тоже никак не мог поверить. Он смотрел на постаревшую, опухшую от слез Марусю, понимал, по какой причине плачут и она, и другие женщины, знал, что причина эта — смерть Петровича, но она казалась ему сценой какого-то спектакля, где артисты исполняли роли очень знакомых ему людей, хорошо, правдиво играли, но не настолько, чтоб до слез взволновать его, Малевича, чтоб заставить поверить в действительность случая.
«Неужели я так плохо относился к нему? — спрашивал у себя Малевич, глядя на худые сизые щеки покойного. — Да нет. Если признаться искренне, так я любил его, за все эти годы так сжились — дня не проходило, чтоб не встречались. Ну, не всегда мирились, но в этом же он был виноват, поскольку не хотел понимать самых очевидных вещей, самых простых истин, всегда оспаривал их. Почему же такое ощущение, будто ничего не случилось, будто я не потерял лучшего друга, самого дорогого родича, с которым столько лет делили и горе и радость… Неужели я стал таким старым, что задубела душа? Нет, ничего не понимаю…
Когда над могилой вырос холмик желтого песка, который разгладили лопатами, люди стали садиться в автобус. Малевич помог подняться на приступку своей жене, сам же сказал, что не поедет, пойдет домой пешком.
Идти было недалеко, но Малевич не замечал расстояния, занятый мыслями о Петровиче, о его смерти, о своих непонятных ощущениях.
С той поры как Малевич помнил себя, знал он и Петровича, сначала просто Юзика Ходосовского, одногодка, односельчанина, соседа, родственника, с которым протоптали не одну стежку, отыскивая птичьи гнезда, бродя по грибным местам, выпасая по междурядьям скотину. Мало сказать, что они росли вместе, — в одно и то же время открывали для себя один и тот же мир, и первые впечатления от этого мира, были они страшными или приятными, соединяли две души в одну, делали продолжением того, что было началом, удивительно сплетали услышанное и свое собственное, пережитое, передуманное.
