— Теленок сосет матку и упирается в лопатку.
— В твою лопатку бульдозером упрись — и то не почувствуешь, — чихает от сигаретного дыма Кишеня. Он не в настроении — проигрывает.
— А я тебя, когда под стол полезешь, ногой почешу.
— Ты только и любишь чесаться, как одна, не в сравнение будь сказано, скотина, — сердито посматривает на дружка Кишеня. Торба также хмурится, и без этого узкие его глаза еще больше сужаются.
Взгляды встречаются и, кажется, позвякивают, будто боевое оружие.
Вмешивается Матрас:
— Хватит, вам. Не можете без войны. Довольно в свое время повоевали…
— Кто повоевал — он? — возмущается Торба, посматривая на Кишеню. — Как только началась война, его сразу и демобилизовали. На всякий случай.
— Ага, ты воевал, а я лопатой пули отбрасывал.
— Я воевал где надо было, — краснеет полное лицо Торбы. — Старший сержант, не то что ты. У меня все-таки семь классов образования было.
— Образование у него было!..
— Эй-эй, друзья-товарищи, уважаемое общество, не отклоняться от темы. — Петро Сухотка мешает костяшки и набирает в две горсти. — Закончим партию.
— Чтоб я еще играл с ним… — Кишеня отодвигает от себя костяшки и направляется к своему подъезду.
Игра прекращается. Недавние партнеры сидят молча.
Но вот Матрас толкает в бок Торбу:
— Посмотри, Кишеня.
В самом деле, тот возвращается обратно, садится за стол и разворачивает свежую газету, которую только что достал из почтового ящика. Кишеня молча читает. Торба, хитровато посматривая на Матраса и Сухотку, начинает говорить, как бы не замечая Кишеню:
— Встретились двое нищих. Один и говорит: «Плохо быть глухонемым — все видишь, а ничего сказать не можешь». А второй ему поддакивает: «Еще хуже быть слепым — на все оглядывайся, закрыв глаза».
Похоже на то, что и Кишеня стал глухонемым: уткнувшись в газету, он словно не слышит слов Торбы.
— Что ты там интересное вычитал? А, Кишеня? — не выдерживает Матрас. — Дай и нам почитать.
— Подожди, сейчас. — Кишеня отрывается от газеты, как измученный жаждой человек от свежей колодезной воды. — Вот же черт! Тут про один военный случай. Как раз такой и со мной был. Засыпало снарядом пулеметчика, немцы прошли первой линией, а он очухался — и давай косить фашистов сзади.
Матрас берет у него газету, читает и какими-то диковато-перепуганными глазами всматривается в Кишеню.
— Слушай, ты еще свою фамилиюп омнишь, а, Кишеня?
— Катись ты, — привычно огрызается тот, но сумасшедший взгляд Матраса заставляет его неохотно буркнуть: — Забыл разве — Потапович. Федор Потапович.
— Так читай же, вот тут, — Матрас тыкает кривым потрескавшимся пальцем в газету. — Здесь и пишется про Потаповича. Федора Павловича. Про тебя, значит…
Газету вырывают один у другого из рук, мычат, словно бы ничего не понимая, рассматривают Кишеню, как будто видят его впервые.
Сухотка сплеча стучит кулаком по столу, домино подскакивает и глухо щелкает по столу.
— Эх вы, деды-мукоеды: Кишеня, Торба, Матрас. Собственные фамилии позабыли. Герои, так вас и разэтак.
Деды молчат — задумались…
Легко и как-то неожиданно умер Петрович. Играли в домино, усевшись за стол, сбитый из широких струганых досок, во дворе; потом, когда партия кончилась, Петрович спросил у Буряка, своего соседа:
— Может, у тебя есть что-нибудь от головы, Буряк?
Глаза в то время были у Петровича какие-то усталые, мутные, но это мужчины припомнили уже потом, тогда же никто и внимания не обратил: мало ли от чего может заболеть у человека голова, особенно после того, как часа три просидишь на солнце?
Буряк тогда ответил: «Лихо его знает, есть ли там что-то от головы в доме, нужно спросить у жены», — но так и остался сидеть за столом, поскольку ему не хотелось отрываться от игры. Петрович же поднялся, сказал, что пойдет приляжет, может, скорей пройдет эта напасть, и сразу же место Петровича за столом занял таксист Володька из третьего подъезда, мужик крепкий и нахрапистый.
Пока Петрович переставлял ноги через лавочку, вылезая, Володька сгреб широкой ладонью кости, не обращая внимания на тех, кто ждал очереди, и посоветовал Петровичу:
— Сто грамм прими. Как рукой снимет.
А потом вернулась от соседки жена Петровича, спокойная, неторопливая в движениях Маруся. Но через минуту она снова показалась во дворе. Она почти бежала, рот у нее был открыт, она торопливо хватала им воздух и еще издали стала звать Малевича:
— Иди сюда, Игнат. Скорей звони в больницу. Петровичу плохо.
Игра на какую-то минуту остановилась, все встревоженно посмотрели на Марусю, Малевич же сразу понял, что дело серьезное, если Маруся так забеспокоилась. Он вылез из-за стола и направился к телефонной будке, которая была на соседней улице. Маруся прошла рядом с ним несколько шагов, рассказывая, как она вернулась домой, увидела, что Петрович лежит, спросила, что с ним, а он не отвечает. Думала, заснул, но лицо такое белое, как полотно, она стала тормошить его, он открыл глаза и словно бы не узнал ее. Она разговаривает с ним, а он ничего не понимает.
