«Он что, шутит? Нет, даже не кривит рот, значит, говорит всерьез. Ну и гад, догадался обо всем и теперь нарочно решил поиздеваться. И кто только пускает на белый свет таких выродков? Хлебом его не корми, только дай сделать человеку какое-нибудь паскудство».
Тяжелым, темным, затуманенным злостью взглядом смотрел на Вакулу Прокопович, и обжигающие слова так и просились на язык.
Вакула, как и прежде, спокойно посматривал на бригадира. Таким же спокойным выглядел он и тогда, когда стал выговаривать Володьке за допущенный брак. Все молчали, когда Древоедов принес из управления жалобу, написанную жильцами на Володьку, потому что знали — парень старался, только не хватило умения, и лишь один Вакула стал говорить, что вот, мол, берутся за дело люди, которые и топор в руках держать не могут, а потом из-за них позор на всю бригаду. Ну ладно, если бы он в самом деле беспокоился за честь бригады, шут с ним. Но он же и сам работал лишь бы с плеч да в печь, всем уши протрубил, что скоро распрощается с этой шарашкиной конторой и сядет за баранку «Волги», а тут на тебе — ни с того ни с сего такой патриот.
Прокопович тогда взял Володьку под защиту, слегка приструнил Вакулу, напомнив, как он работает сам, но Древоедов заявил, что бригадир напрасно защищает виновника и нападает на человека, который ведет себя принципиально. Последнее слово он проговорил с особым нажимом, чтоб дать почувствовать бригаде, как не хватает ей этого качества.
Древоедова, однако, никто не слушал, пока тот не сказал, что из-за допущенного Володькой брака бригадира лишают двадцати процентов прогрессивки.
Тогда все недовольно задвигались, стали бросать на Володьку косые взгляды, Вакула к тому же добавил: «Это у нас пятая колонна», — и тут уж Володька не выдержал.
Всем вместе им едва удалось успокоить Древоедова, который тут же хотел написать докладную начальству про недостойное поведение Стахова.
— Ну, так какое решение принимаешь, бригадир? — Вакула покачивал носком ботинка.
— Работай здесь, — справившись с собой, так же спокойно сказал Прокопович. — Иди в спальню.
— Так вы сегодня и закончите? — обрадовалась Галя.
— Сегодня закончим, — кивнул Прокопович и улыбнулся ей.
«Ну и пусть видит этот гад, — подумал о Вакуле Прокопович. — Пускай видит и завидует. Что он может мне сделать?»
Хорошее настроение стало постепенно возвращаться, потому что нельзя было злиться даже на Вакулу, когда рядом эта красивая, по-праздничному одетая, радостно взволнованная женщина.
— Я просто не могу налюбоваться новыми полами, — говорила Галя, прохаживаясь взад-вперед по комнате. — Все равно что поменяли квартиру. И Вадик спит, сколько хочет, — не разбудишь, когда встаешь. — Потом снова к Прокоповичу: — Я все же схожу на несколько часов на работу? Хорошо?
— Хорошо, — согласился Прокопович и, подбадривая ее, кивнул головой.
Она ушла, а Прокопович отодвинул в кухне от стены холодильник, потом кухонный стол и стал поднимать лапой плинтуса.
Вадик сидел на тахте, перелистывая книгу.
Вакула стучал в спальне.
До обеда, все было закончено. Прокопович отправил Вакулу в новую квартиру, где с понедельника предполагал работать сам. Он перенес туда свои плотницкие инструменты и поехал в контору закрывать наряды.
Вернулся он под конец смены и сразу же позвонил в сорок восьмую квартиру.
Галя смотрела на него немного исподлобья, настороженно и в то же время открыто, весело.
Прокопович оперся спиной о косяк двери, заложив за спину руки, и молча стоял, глядя на Галю.
Сколько они так молчали — пять минут или полчаса, — не знали ни он, ни она. Но это молчание было им дороже любых слов, потому что сделало для них понятным великий смысл тишины, когда от волнения сладко сжимается грудь и исчезает расстояние между двумя людьми.
Тишина была нарушена голосом Вадика, донесшимся из другой комнаты.
— Мамка… — захныкал он спросонья, и Галя пошла к сыну.
Прокоповичу очень хотелось курить, и он, нащупав в кармане пачку сигарет, направился в кухню.
И вдруг остановился, удивленный слабым, неровным, каким-то хлипким звуком, который долетел из спальни. Звук этот рождался от шагов Гали, жалобный, скрипучий, мучительно-тонкий и прерывистый — он исходил от половицы в спальне.
Забыв обо всем, Прокопович вбежал в спальню, нажал ногой на одну половицу, на другую. Заскулила, заскрипела третья доска от порога.
Галя, как видно, сперва не обратила внимания на этот тонкий и такой, на первый взгляд, слабый скрип половицы, но теперь и она поняла, почему влетел сюда Прокопович.
— Скрипит, ну что ты с ней сделаешь? — как-то покорно, с горечью сказала она.
