Прокопович схватил пальто и бросился к двери.
— Куда ты? Позавтракай! — крикнула вдогонку теща.
— Ничего с ним не будет, — в голосе Нади кипела злость и обида человека, которого незаслуженно оскорбили. — Не поест, так, может, меньше захочется шляться по ночам.
Утренний морозец пощипывал щеки, но думалось легко, просторно, и, быстро шагая к трамваю, Прокопович понемногу остывал после этой глупой, неуместной ссоры. Злости на жену уже почти не было, зато появилось какое-то непонятное чувство жалости к ней, может, потому, что где-то рядом жило воспоминание о Гале, о том, что было вчера, и это воспоминание становилось все крепче, пробуждая жалость к жене, тем самым отдаляя ее от сердца за ту черту, за которой человек уже становится чужим, ему можно сочувствовать, о нем можно беспокоиться и волноваться, однако все равно больше нельзя отдавать ему столько душевного тепла, чтоб согреть его, чтоб любить.
Нет, он никогда не любил жену и женился на ней только потому, что пришлись по вкусу ее веселый нрав, расторопность, хозяйская хватка, да и собой она была неплоха, как говорят — симпатичная; но даже, в самые приятные часы их жизни Прокопович не мог избавиться от удивления, что эта невысокая непоседливая женщина так крепко связана с ним, с его судьбой. Однако все, что нужно было для спокойного, сытого существования, у него было, поэтому он считал женитьбу удачной, а семью свою — самой обычной, такой же, как и у всех. Бывают, конечно, и хмурые, неприятные дни, но они так же необходимы, как и добрые, солнечные.
Теперь же он вдруг понял, что в этих его размышлениях о семье была какая-то ошибка, которую нужно было установить и, если можно, исправить.
Только как ее исправишь с Надей, которая ничего не хочет понимать?
В глубоком раздумье, рассуждая о своей жизни, пытаясь найти выход из затруднений, в которых оказался, шел Прокопович на работу.
Прежде всего он заглянул в квартиры, где работали его люди, спросил, что кому нужно, потом пришла машина с досками и гвоздями — их нужно было проверить и принять, и Прокопович с охотой, брался за любое дело, только чтоб как-нибудь отдалить время встречи с Галей и Вадиком. Теперь, когда в любую минуту можно было подняться на второй этаж, позвонить и увидеть их, им овладела какая-то боязнь, мучила мысль, что сегодня Галя может совсем иначе посмотреть на вчерашнее, пожалеет, что поддалась настроению, станет стыдиться своей слабости и будет сердиться из-за его, Прокоповича, настойчивости.
Однако вот уже все бригадирские дела сделаны и — хочешь не хочешь — нужно идти в сорок восьмую…
Может, и напрасно он все это выдумывает, напрасно носит в сердце сомнения. Может, все повернется так хорошо, как никогда и не думалось, может, ему самой судьбой предназначена эта встреча…
С волнением и надеждой звонил Прокопович в сорок восьмую квартиру.
Дверь открыла Галя. Рыжеватые подпалины в ее волосах почему-то пропали, вместо этого отливала темно-каштановым блеском взятая немного вбок челка, косо подчеркивался высокий белый лоб, придавая лицу выражение веселого озорства. И одета она была в белую с короткими рукавами кофточку, которая очень подходила к темно-каштановому цвету волос, к серым с коричневым отливом глазам, придавала ей праздничный вид.
И Прокопович сразу же понял, что все это для него — и белая кофточка, и заново покрашенные волосы, и несмелая, с затаенной надеждой улыбка на полных малиновых губах.
И тогда он рванулся к ней, взял за теплые локти, но она вырвалась, радостно заулыбалась и по-заговорщически приложила к губам палец.
В тот же миг к ним подлетел Вадик, встал между матерью и Прокоповичем, весело запрыгал, запел:
— А у нас кто-то есть, ага! А у нас кто-то есть!
Прокопович встревожился, поторопился заглянуть во вторую комнату.
Там, вытянув едва ли не на всю комнату ноги, сидел в кресле Вакула. Он, как видно, о чем-то догадывался, потому что рот его насмешливо кривился, а на темном лице было все то же высокомерие, которого терпеть не мог Прокопович.
— Что ты здесь расселся? — сердито спросил Прокопович.
— Расселся, потому что нет работы. — Вакула даже и не подумал переменить позу.
— В саду все сделали?
— Черта с два там все сделаешь. Там всей бригаде и то не справиться. Немного позатыкали дыры, и Древоедов отпустил.
— Так почему не в своей квартире?
— Закрыто. Хозяева ведь думали, что не придем.
— Тогда иди помоги Стахову.
Насмешливая улыбка, которая было исчезла, снова появилась на лице Вакулы.
— Чего ты хочешь, бригадир: загнать в один закут волка и овечку?
«В самом деле, — подумал Прокопович, они не ладят между собой». Володька не любил Вакулу больше, чем кто-либо другой в бригаде. Как-то они даже подрались. Хорошо, что успели удержать Вакулу, который уже схватил было топор.
Раздеваясь, Прокопович недовольно буркнул:
— Тогда иди помоги кому-нибудь другому…
— Давай тебе помогу, бригадир. В спальне, вижу, ты еще и не начинал.
