Он едва не выговорил слово «женился», однако вовремя опомнился, осекся и умолк.
— Пока что? — спросила Галя.
— Пока не приехал сюда, не влез в это ремонтное управление, — краснея, поскольку ему всегда нелегко давалась ложь, пробормотал Прокопович.
Галя же поняла его смущение иначе. Ей нравилось, что этот большой, сильный мужчина так неумело проявляет свои чувства, — значит, в самом деле испытывает к ней что-то серьезное. Он вообще какой-то другой, не такой, как все.
Да и Вадик вон как с ним подружился, так и тянется…
А вообще, что странного в том, что холостой, неженатый человек обратил на нее внимание? Разве она какое пугало, разве прошли ее годы и ей не на что больше надеяться?
Сын — разве это преграда? Если кто-то полюбит ее — полюбит и сына.
Гале этот Сергей тоже пришелся по душе. Лицо приятное, крупные черты. Широкий подбородок с ямочкой посредине, синие глаза под выгоревшими белесыми бровями. Густой мягкий голос…
Она любила своего мужа и ничем не запятнала память о нем. И если сейчас думает о каких-то переменах в своей жизни, то прежде всего хочет, чтоб было хорошо Вадику, Юриному сыну. И память о Юре она всегда будет хранить бережно и с нежностью.
Вот что ощущала Галя в ту минуту, когда стояла в проеме дверей и следила, как Прокопович надевает пальто, шапку, натягивает на руки кожаные перчатки.
Она пошла за ним, чтоб закрыть дверь, но он вдруг повернулся, обнял ее и поцеловал.
Она судорожно, всей грудью вдохнула воздух и прижалась к Прокоповичу своим полным, жарким телом.
После того как миг сладкого забытья прошел, Прокопович открыл глаза и невольно отшатнулся. Она посмотрела на него, потом в ту сторону, куда глядел он.
Открыв дверь, на пороге стоял Вадик и серьезно, с любопытством наблюдал за ними.
Галя сняла руки с плеч Прокоповича и пошла к Вадику:
— Сыночек мой милый!
Она подхватила сына и торопливо, в каком-то нервном приступе материнской нежности стала целовать его. Однако он все отклонял головку и смотрел на Прокоповича, словно размышлял, как ему относиться теперь к этому, позавчера совершенно незнакомому дядьке.
Прокопович наконец опомнился, весело улыбнулся и подмигнул Вадику.
И мальчик также улыбнулся в ответ — искренне, с облегчением — и спрятал свое белое личико в рыжеватых волосах матери.
Улицей Прокопович шел легко и быстро, однако, подойдя к своему дому, остановился. Не хотелось заходить в квартиру, и он присел на скамейку, закурил.
В свете электрической лампочки, висевшей над подъездом, искрились сугробы снега. Было морозно и тихо.
Прокопович знал, что в жизни его что-то изменилось, но ощущения тревоги не было.
Следовало спокойно подумать и во всем разобраться. Но сделает он это не сегодня, только не сегодня. Сегодня с ним творится что-то необычное, потом он попробует разобраться и в том, что оно означает и что несет…
— Где это тебя черти вчера носили? — говорила утром Прокоповичу жена. — Я даже и не услышала, когда притащился… Семейный человек, отец, а шляется, будто парень.
Надя говорила все это беззлобно, спокойно, ей вообще не очень-то хотелось говорить, потому что она еще окончательно не проснулась и, говоря, время от времени позевывала, прикрывая рукой рот, и тогда слова ее слышались глухо, невнятно, хотя Прокопович отлично понимал их, так как они не менялись из года в год. Надя думала, что муж снова засиделся где-то с дружками, а к этому она привыкла, как привыкли и многие ее подруги или знакомые замужние женщины, не считавшие подобное поведение бог весть каким мужским грехом…
Но пропустить случай без должного внимания она тоже не могла, чтоб не приохотить мужа к чему-то большему, чтоб дать ему понять, что в семье долго терпеть такое нельзя.
Надя говорила и взбивала расческой свои негустые темные волосы, потом закалывала их шпильками, которые держала в зубах. Теперь ее уже совсем трудно было понять, потому что она едва открывала губы и речь ее была похожа на какое-то глухое жужжание с невыразительными, картаво звучащими словами.
— Запомни, я долго терпеть не буду. Схожу в управление к начальнику…
Начальником она стращала всегда — как стращают маленьких детей цыганом, который берет непослушных в свою огромную торбу.
В таких случаях Прокопович, ощущая за собой вину, обычно молчал или отделывался шуточками, на том все и кончалось, поскольку Надя считала, что долг свой выполнила, Прокопович же быстро собирался, завтракал и уходил на работу.
Но сегодня упоминание начальника рассердило его.
Прокопович завязал шнурок на ботинке, разогнулся, и лицо его было залито багровым румянцем.
— Слушай, ты бы уже сходила к этому начальнику, или что. Сходила бы и не морочила мне больше голову. И вот еще что: может, тебе все же когда-нибудь это надоест? Понимаешь, противно слушать. Долбит и долбит одно и то же…
Надя даже выпустила из рук шпильку от неожиданности.
— Ага, не нравится?.. Можно думать… Ты бы весь свой век хотел так прожить — хлестать водку, и чтоб тебя за это еще по головке гладили! Но не будет этого, запомни. Не будет! А не нравится — можешь убираться отсюда. Никто не держит.
