А потом до сердца дотронулась смутная тоска: я вспомнил, как далеко сейчас мама, сестра и брат, школьные учителя и одноклассники, я же совсем один в неоглядном свете и уже успел узнать болезненный и обидный обман — но кто скажет мне слово утешения?
Из сеней вышел Гошка, стал плечом к плечу со мной и удовлетворенно загудел:
— Я каждый год тут помогаю деду, люблю сюда ходить. Не рассказывал тебе, что тут и как, нарочно — чтоб сам увидел. Ребята многие напрашиваются, но дед не любит, чтоб приходил кто попало.
Мы помолчали Гошка закурил и, как бы томясь отчего-то, вздохнул:
— Скорей бы в армию. Оскомину набила эта Бобровка… Вот бы в Москве служить!.. Случалось нашим. Или в морском флоте. Охота посмотреть, какое оно, море.
— Я тоже еще не видел моря.
— Ну, ты уже половину России проехал.
— Много чего увидишь из окна вагона.
— А я бы хотел к вам — в Белоруссию.
— Приедешь когда-нибудь ко мне в гости.
— Ты же здесь живешь… — И тихим, слегка приглушенным голосом, спросил: — А… Марийка почему приехала?
Голос Гошки был подозрительным, я насторожился, потом решил спросить в лоб:
— Ты интересуешься ею — может, влюбился?
Гошка не спешил с ответом. Выпустил клуб белого дыма и наконец проговорил тихо и серьезно:
— Она мне нравится. Но тебе, кажется, больше. Потому и спросил.
Я рассердился, потому что признаться во всем искренне не мог, хотя врать не хотелось тоже. Вообще мне неприятно было вспоминать Марийку.
— Хватит нам трепаться. Замерз, да и деду, наверно, скучно.
Пить медовуху у меня не было больше сил, но никто и не настаивал. Дед снова принялся рассказывать про пчел, про то, как медведи повадились ходить на пасеку и как он отгонял их выстрелами и одного даже уложил на месте. Я слушал не очень внимательно — думал про себя и про Гошку. Зря я рассердился на него. Ничего особенного он мне не сказал. Марийка нравится ему? Но разве я не знал, что она нравится многим… Как видно, дело было в том, что Гошка разгадал секрет моего отношения к Марийке, это-то и было мне неприятно. Хотя что он мог разгадать? Я уже почти излечился от любви — оставалась только обида из-за обмана. Хотя и обмана, если разобраться, никакого не было. Мы что — были с ней обручены? Или она давала мне клятву? Говорить же о потаенном она не могла, и правильно делала. Может, намекнуть Гошке о том, что знаю?.. Не то еще и он втюрится. Зачем и ему страдать, как мне? Все равно скоро уедет, да и я долго здесь не задержусь…
— Постой, дед. — Гошка настороженно поднял голову. — Кажется, кто-то идет.
Теперь и я услышал чьи-то голоса и стук сапог о каменную землю. Можно себе представить, как я удивился, когда открылись двери и в избушку вошли Толик Панкрат и Пашка Ичигин, дядька лет за тридцать, известный всей Бобровке любитель выпить. По тому, как оттопыривал губы Толик, нетрудно было догадаться, что они в хорошем подпитии.
— Ах, дед Евсей, чтоб беда тебя миновала, чтоб пчелы твои плодились — едва нашли пасеку, — сказал, садясь на лавку, Пашка.
— А не нашли бы — мы бы тоже не умерли, — неприветливо отозвался дед Евсей. Пашка словно бы не расслышал его слов.
— Хотели успеть засветло да помочь тебе — знали, что собираешься сегодня выносить ульи.
— Хотели, да бог не дал хотенья.
— Говорю же — заблудились, едва нашли… Так ты налей нам с дороги.
— Налил бы я тебе, Паша… Только ты с гостем, не нашим человеком. Ох, и налил бы я тебе…
— Да ты не грозись, дед Евсей. У самого — душа добрее доброй, а людям хочешь показаться злым. Садись, Толя.
Толик уже снял свою мичманку — у него была морская фуражка с якорями над козырьком, в которой он профорсил все бобровские морозы, поднимая воротник кожуха и втягивая голову в плечи. Он уважительно и вместе с тем как-то горделиво подал руку деду:
— Будем знакомы, дедуля. Анатолий Панкрат. Много хорошего слышал про ваш мед, о нем чуть ли не легенды ходят, вот и решили с Павлом поинтересоваться.
— Знаю, я, чем интересуется твой Павел, — буркнул дед, разливая по стаканам брагу. — И о тебе слышал, будто не чураешься того же, что и Павел.
— А это чтоб излишне не тужить, — хохотнул Толик, беря со стола стакан. Он тут же припомнил анекдот про капитана, старого морского волка, у которого спросили, откуда взялась привычка чокаться. И капитан будто бы ответил: когда ему наливают вина, он его видит, когда пьет, то ощущает вкус, а вот чтобы в этом удовольствии принимали участие и уши — чокается. Хохотали лишь Толик и Пашка. Они выпили подряд несколько стаканов, Пашка уже едва ворочал языком, Толик же, наоборот, становился все разговорчивее, уже и деду не давал вставить слова, хватал его за руку, грубовато шутил, и дед в конце концов вылез из-за стола, направился во двор.
А Толик все набирал разгон.
— Выдающийся у тебя старик, — говорил он Гошке, тыкая огурцом в мед и подхватывая ртом его тягучие светло-янтарные нити, запивал брагой и с наслаждением причмокивал. — У вас тоже можно жить неплохо: природа, земля родит хорошо, только трудновато зимой. Но если под боком теплая бабенка, то можно и перезимовать, как считаешь, Павел? Правду я говорю?
