Говорить дальше не имело смысла. Я попрощался и, не разбирая дороги, побрел по грязным и неровным бобровским улицам, и гнала меня от дома тетки Пелагеи все та же ледяная неизбывная тоска.
Через неделю уезжал из Бобровки и я — в училище механизации. Гошка тоже получил повестку из военкомата, так что нам было по пути. Не очень-то решительно он предложил сходить к тетке Пелагее. Я спросил:
— Зачем это тебе, Гоша?
— Не мне — прежде всего тебе…
— Ты слишком мало знаешь. Она любит Толика, и у нее будет ребенок.
Он посмотрел куда-то в сторону. На его сухом, с мелковатыми чертами лице промелькнуло хорошо знакомое мне выражение упрямства.
— Пусть даже так. И все же мы сходим, потому что должны…
В тот же вечер мы заглянули к тетке Пелагее, захватив с собой большую банку янтарного горного меда, который, как известно, излечивает от всех недугов.
Поезд перестукивал колесами, покачивал нас уже не один час, мы же, трое мужчин в купе, молчали, занятые своими делами. А дела эти были куда как просты: каждый уткнулся в книгу или газету. Бросишь порой взгляд за окно, где мелькают телеграфные столбы, и снова ищешь в еженедельнике статью поинтереснее. Или же начинаешь незаметно разглядывать соседей, пытаясь угадать, кто они, далеко ли едут.
На одном сиденье со мной, возле окна за столиком, сидел полный лысоватый мужчина. Сбоку возле себя он держал, тщательно присматривая за ним, довольно потертый портфель, и я причислил владельца этого портфеля к экономистам. Наверно, едет в столицу с отчетом, и в портфеле этом полным-полно документов, которые для него дороже золота. Он читал книгу с грязноватыми помятыми страницами, которые листал, предварительно послюнявив палец. «Повести о любви», — улучив момент, прочел я на обложке.
Напротив него устроился молодой парень с короткой стрижкой, уже немодной среди молодежи, широкоплечий, приятный на вид: рот, подбородок, нос твердо, выразительно очерчены, изгибы и ямочки на губах и на подбородке обозначены с безукоризненной четкостью. Красивый был бы парень, если б не излишне выступающие скулы, отчего его синие глаза казались несколько маленькими. Спортсмен или инженер — так определил я его занятие.
Парень читал газету, однако часто откладывал ее и подолгу смотрел в окно, чуть ли не упираясь в стекло носом.
«Неужели за всю дорогу так никто и не заговорит?» — подумал я и даже завел с собой этакую игру — словно бы поспорил с самим собой, что если кто-то и заговорит первым, то этот парень, которому, как видно, не очень-то хочется читать газету.
Но едва я так решил, как молчание сразу же нарушил дядька, который был записан мною в экономисты. Он перевернул очередную страницу, сильно, с какой-то досадой провел большим пальцем по середине книги, заламывая страницы, и заговорил, как будто продолжал только что оборванную беседу:
— Так уж, знаете, про любовь, пишут — один мудрей другого. В одной книге топятся от любви, в другой — стреляются, в третьей — травятся. Страх божий. Отелло, Арбенин, Ленский, Каренина — сколько в литературе памятников несчастной любви! Начитаются такого молодые — и давай искать вокруг себя страсти-мордасти, и главным образом там, где их и в помине нет.
— Литературные памятники, говорите? Да они порой более реальны, чем сама жизнь. Извините, это так банально…
Я высказался более резко, нем хотелось, может, только потому, что «экономист» подвел меня, заговорив первым.
— Возможно, возможно, — миролюбиво пробормотал он и снова склонился лад книгой. Однако через минуту оторвался от нее и повернул в мою сторону лицо:
— Банально? Тема любви не может быть банальной ни в разговоре, ни в литературе, она, любовь, между прочим, и есть сама жизнь. Только каждый раз старается все по-своему перевернуть. Вот почему я не перестаю повторять: те страсти, о которых писали классики, в наше время должны подчиняться контролю разума, воспитания. Наша молодежь должна хорошо понимать природу любви, учитывать ее темные, эгоистические стороны и противопоставлять им четкий продуманный подход к жизни.
— И снова упрощение, схематичность. Будто наши чувства поддаются регистрации я автоматическому управлению. Тем более такое, как любовь.
Не слишком-то хотелось перебрасываться этакими ленивыми и ненужными фразами, готовыми и стереотипными, применительно к старой, как мир, теме, когда нет никаких шансов ни услышать, ни сказать что-то новое. Да и этот человек, судя по всему, по роду службы имеет отношение только к бумагам и цифрам — вот и «излагает» теорию, построенную на абстрактных рассуждениях.
Но «экономист» и тут поставил меня в тупик, сказав:
