Пашка клевал носом, однако на слова Толика открыл глаза и выдавил что-то невнятное и, по его мнению, весомое:
— Вот и пристройся к Клавке Тимофеевой.
— А что — чем плоха Клавка? Горячая женщина, без мужа, вдова. Но ведь зима прошла, правильно я говорю? Значит, нужно искать летнюю квартиру. Чтоб на лоне природы, в горах. Эх, хлопцы, знал я одну даму! У-ух! Жена военного, а он где-то за границей служил. Молодая баба. Трехкомнатная квартира — раз; всегда поставит сколько душа пожелает — два; ну, а остальной сервис — это уже…
— Смотри-ка! И почему ж ты с ней не остался? — строго посматривая на Толика, спросил Гошка.
— Ты что, сдурел? Зачем мне с ней связываться? Да и ей — такого мужа бросать?
— Ну, и кто же из них лучше: Клавка Тимофеева или та? — все допытывался Гошка.
— Я вам одно скажу, соколики вы мои дорогие, — заливался Толик. — Все бабы одинаковые, от них на свете идет самое поганое. Возьмите библию — с чего там началось? С Евы, с ее распутства.
— Но ты же сам падок, как посмотрю, до этого поганого. Тогда сам ты кто?
— Ты что-о? — Толик возвысил голос до рычания — он это умел, брать горлом. — Ты говори, да думай, щенок несчастный, — и со злостью оттолкнул от себя стакан. Он зацепился дном за шероховатый стык досок на столе и покатился в сторону Гошки. Пашка открыл и снова закрыл глаза.
— Не помешало бы тебе сначала подумать. — Гошка поставил стакан, шлепнул ладонью по столу. — А то ты всего немного здесь живешь, зато про свои подвиги раззвонил так, что вся Бобровка тебя боится.
— Чего ты лезешь на рожон? — уже тише спросил Толик и с видом оскорбленной невинности отвернулся от Гошки, сказал: — Даже говорить с тобой не хочу. — И фыркнул: — Тоже еще деятель…
Дед Евсей принес охапку соломы, бросил ее на пол, сказал:
— Неси подстилку, Гошка. Спать укладывайтесь. А то один вон уже храпит за столом.
Мы с Толиком вышли во двор. Луна отодвинулась на запад, стала меньше, побелела, и теперь горы, и кустарник, и строения были залиты спокойным, меловым светом. Слабо краснел огонек от лампы в окне, на воротах амбара темнела дыра от выпавшего сучка. Гора молчаливо высилась перед, нами, уже не такая страшная и темная, — в покрове суровой вековечной торжественности, то ли каменного сна, то ли загадочной космической отрешенности. Звенел и бормотал, бился в узком каменном русле ручей, и Толик позвал меня к нему, спуститься и напиться воды. Во рту в самом деле было сухо от браги и меда, и я пошел с ним. У ручья мы присели на корточки, нас обдало влажным мягким холодком, и мы зачерпнули пригоршнями воды. От холода заныли руки, заныли зубы, однако вода была на диво вкусная и чистая, с привкусом талого льда.
Напившись, Толик с кряхтеньем опустился на камень и матернулся:
— Кержаки и староверы чертовы! Еще нос задирают, а спросить бы — с какой стати?
— Ты про Гошку? Так он не из каких кержаков и староверов.
— Все они тут одной масти… Занесло нас с тобой черт знает куда.
— Ты же здесь стал своим человеком. Даже с Клавкой женихаешься. — Мне хотелось услышать от него самого о том, о чем давно уже говорила вся деревня: правда ли, что он захаживает к Клавке?
— Клавка-травка, — передразнил он меня. — У нее все мужики бобровские перебывали, а если я заглядываю, так сразу увидели. Нет, надо убегать отсюда. Ты не собираешься? А то получим деньги — и будьте здоровы!
— А Марийка как? Возьмешь с собой?
— А что нам Марийка, родственница?
— Я думал, между вами что-то есть…
Я даже не волновался, говоря это, хоть раньше и боялся, что разговор в открытую с Толиком будет мне не под силу — сорвусь, начну психовать, скажу что-то лишнее. А тут даже усмехнулся.
Толик поднялся с камня, отряс сзади брюки, приблизился ко мне и положил на плечи руки.
— Хоть ты и переселился от тетки Пелагеи, — сказал он доверчиво, — но ты самый надежный мой товарищ. Мы тут одни среди чужих, и нам нужно держаться друг друга, помогать во всем…
Такое доверие подкупило меня с самого начала нашего знакомства. Мне и теперь было приятно слышать эти слова, и я готов был, расчувствовавшись, простить его.
— Ну, что с Марийкой? Простое дело — то, что бывает между мужчиной и женщиной. Я знал, что ты догадываешься. Но ты правильно сделал, что первый удрал, этим и мне помог. А то — хоть женись.
— Так все же как ты относишься к Марийке? — не мог я понять. — Ты ее любишь или уже нет?
— Ну и наивняк! Допустим, люблю, а дальше что? Жениться на ней, осесть тут? Весь свой век гнуть спину ради куска хлеба и плодить детей? Не за тем ехал я из дома.
— А за чем же?
— За чем, за чем… За чем… Чтоб денег заработать, машину купить, приехать домой — и пошиковать… А тут, как вижу, шиш мы заработаем. Даже Марийке и той должен деньги. Но ты не знаешь самого главного… Я скажу тебе по секрету, но ты — ни гугу. Марийка забеременела — вот в чем дело. Я говорю: избавляйся, пока не поздно. Не хочет. Что тут можно сделать? И себе все испортит, и мне вдобавок. Но я — пас. Тебе же как своему человеку говорю. Что бы ты сделал на моем месте?
