Когда бывает бабье лето? Говорят, когда-то осенью. Однако сколько бы ни расспрашивала Антонина и у пожилых людей и у одногодков, ответить на вопрос более точно никто не мог. «Когда-то осенью», — повторяли все в один голос. Вот и получалось, что, прожив три десятка лет, Антонина не могла с уверенностью сказать, помнит ли хоть одно бабье лето. Погожие, красивые дни выпадали каждую осень: красно-желтые листья на кленах дрожали под легким ветром, словно золото тонкой чеканки, глубоко и печально открывалось невзначай среди вереницы дождливых дней блекло-синее небо — может, в нем и таяли мгновения той неуловимо-таинственной поры, которую человеческая мудрость отождествляет с извечно скупым женским счастьем?
Но вот теперь, неторопливо проходя знакомым сквером, по которому она столько раз возвращалась домой, Антонина не понимала, не догадывалась даже, а всем своим существом ощущала: эти несколько погожих дней, что пришли и установились после долгих нудных дождей, и есть то самое бабье лето, которое она напрасно пыталась распознать каждую осень.
Она вспомнила, как вчера на колхозном поле невидимо висели в воздухе, нежно дотрагивались до лица, легко щекотали щеки и губы тоненькие нити паутины, как высоко в небе кричали журавли, как горели в лесу гроздья алой рябины. А теперь вот шелест опавшей листвы под ногами, наполовину оголенные старые липы в сквере, от которых ложились на землю резкие длинные тени, желтое, золотистого оттенка солнце на чистом бледно-белом западном краю неба, его косые лучи освещают сквер и белое здание кинотеатра — все это соединялось со вчерашними воспоминаниями и отзывалось в сердце давней-давней, может даже какой-то извечной, болью, что живет в нас от самого рождения точно так же, как и способность радоваться жизни, и разве что проявляется намного реже, только в мгновения особой, обостренной искренности перед самим собой, перед природой или произведением искусства. Возможно, подобные мгновения лучше было бы назвать минутами неосознанного постижения окружающего мира, постижения, что всегда дается с радостью, но и с болью.
И отчего эта боль — сказать невозможно. Скорее всего от смутного предчувствия недолговечности каждого часа радости, предчувствия, что приходит к нам то ли из глубины души, то ли из окружающего мира — от природы, от искусства, от других людей. Недаром же из груди человека вырвался когда-то молитвенный призыв: «Остановись, мгновенье!» Только нет, оно не остановится — и, может, поэтому на счастливые минуты сердце отзывается давней-давней болью.
Антонина спрятала руки в карманы пальто, сошла с дорожки на траву и, глубоко загребая ногами листья, слегка подбрасывая их, прислушивалась к глухому шороху своих шагов. Она повернулась лицом к солнцу и стояла так несколько минут — бездумно, в сладком и горестном восторге, и на глаза ее — то ли от непонятной, беспричинной радости, то ли от ощущения беды — набегали слезы…
После того как она распрощалась с Курдымовой и Надей Кротовой у остановки автобуса, спешить домой не хотелось — не очень-то тянуло к насупленному, считающему себя обиженным мужу. Потому Антонина и пошла пешком. Думала она больше про работу, про выгоды, которые может принести предложение Куца. Тут и Дмитрович и Метельский должны будут забыть про все издержки, которые неприятным грузом лежат сейчас на их группе. Отношение к программистам сразу же изменится — стоит только взять карандаш и произвести соответствующие расчеты. И насколько легче будет тогда работать, как изменится у людей настроение — посмотрим, станут ли тогда говорить про другие вычислительные центры, где будто бы интересней и легче работать.
Рассуждая подобным образом, Антонина незаметно подошла к этому скверу. И вот тут в мгновение ока из головы вылетели всяческие «производственные» вопросы. Она очутилась вдруг наедине с осенью, с опавшими листьями, с бабьим летом. И почувствовала вдруг, что она всего лишь обычная, слабая женщина, которая запуталась в своих отношениях с мужем — видит, что близкий, любимый человек все дальше и дальше отходит от нее, она же ничего не может сделать, чтоб остановить его, спасти их любовь. И так горько стало на душе от этой своей беспомощности, что она и в самом деле заплакала.
«Баба, слезливая, глупая баба», — сказала она себе, однако слезы все лились и лились, носовой платок стал совсем мокрым, и Антонина в какое-то мгновение подумала: как хорошо, что она не красит ресницы — в этом нет надобности, иначе лицо было бы теперь грязным, с темными пятнами от краски.
Слезы принесли облегчение. Бредя сквером в стороне от проложенных дорожек, избегая встречных, Антонина начала постепенно успокаиваться. Вновь возвращались привычные мысли — теперь уже про детей, их школьные дела, одежду-обувку. И все же в сердце по-прежнему оставалась горестно-сладкая нота, которая временами нарастала, отгоняя будничные мыслили тогда снова подступали к глазам слезы.
