Понимая это, Антонина сегодня тихонько посмеивалась и над собой, и над Алексеем, над их неразумным упрямством, обидчивостью, чрезмерной гордостью, которые с годами вредят налаженным отношениям, семейной жизни, любви. И оттого, что она, Антонина, сумела понять это сегодня, от той ясности, что была в голове и во всех ощущениях, на душе становилось еще легче; насмешливо-миролюбиво посматривала она на Алексея, и стоило бы ему ласково посмотреть на нее, сказать какое-то тихое, спокойное слово, как все ее радостное, светлое настроение вылилось бы на него, превратилось бы в порыв нежности, любви, близости.
Но Алексей, как видно, мириться не собирался, поэтому Антонина тоже решила подождать, пока не улягутся его недобрые чувства, не выветрится недоброжелательность, раздражение.
Она покормила детей и Алексея яичницей и кофе с бутербродами, поела сама, помыла посуду и стала готовить обед… А когда, посмотрела на часы, было уже полвторого. Времени оставалось в обрез, и она села перед зеркалом — причесаться, привести себя в порядок.
Заметив ее приготовления, Алексей тяжело засопел, однако удержался, не сказал ни слова, зато быстро оделся и куда-то ушел. Похоже, далось ему это нелегко…
Дети, сделав уроки, побежали на улицу.
Антонина надела лучшее свое светло-кремовое платье, осеннее бежевое пальто, черные туфли. Глянула на себя в большое зеркало, вмонтированное в кухонную дверь, и сама себе понравилась. Красивая, модно одетая молодая женщина, можно даже сказать, элегантная… «Ты же, дурень, — подумала про Алексея, — еще крутишь носом… Вот подожди…»
Чего ему было ждать, она недодумала. С горестной решительностью взяла чистый лист бумаги, достала из Верочкиного пенала красный карандаш и большими ровными буквами написала: «Будьте здоровы, дорогие. Оставляю вас». Потом испугалась, что может напугать малышей, и приписала: «Когда вернусь — не знаю. Мама». Положила бумагу на пол в коридоре и вышла.
У двери управления на невысоком — в три ступеньки — крыльце уже стояли Курдымова, Кротова и Ханцевич. Сейчас это были совсем другие, чем вчера на капусте, женщины — подкрашенные, празднично одетые, от них веяло тонкими запахами пудры и духов.
— Опаздываешь, начальник, — весело крикнула Курдымова. Антонина посмотрела — все улыбчивые, растроганные, доброжелательные и приветливые. И на них, как видно, благотворно подействовала вчерашняя поездка.
— Слушай, Вера, — с удивлением взглянула она на Ханцевич, — где это ты купила такое модное пальто?
— И не говори, — подхватила Курдымова, — мы с Надей тоже места себе не находим от зависти. У-у, буржуйка…
Пальто и в самом деле было красиво — светло-серое, с норковым воротничком, легкое, изящное.
— Подарок мужа, — выхваляясь, Ханцевич прошлась перед ними, будто манекенщица. — В честь трехлетия нашей совместной жизни…
— Что же будет, когда проживете пять или, скажем, пятнадцать? — засмеялась Антонина.
— Тогда он принесет дешевых духов за какой-нибудь рубль или вообще забудет, — толкнула локтем Антонину Курдымова.
— Ну нет, — гордо и уверенно сказала Ханцевич. — Мужа нужно воспитывать в соответствующем духе. Это у вас они пущены на самотек, потому и о других так говорите. У меня же система… Через пять лет он, благодаря этой системе, машину мне купит, а через пятнадцать — и сама не знаю что…
— Так ты поделись опытом, — попросила Антонина, — вот и Надя пусть послушает: у нее же все еще впереди. Да и мы, может, успеем исправиться…
Они направились к автобусной остановке, но автобуса долго не было, и Курдымова остановила такси. Шофер, разговорчивый мужчина лет сорока, все допытывался, куда это они направляются такой компанией, и не могли бы лучше подождать, когда у него кончится смена. Женщины отвечали, что едут искать женихов и шофер, известно, тоже может рассчитывать на их внимание, так что пусть приезжает к месту, где они сойдут, ровно через час.
— А теперь, девчата, — сказала Курдымова, — давайте подумаем, как будем держаться. Я, если говорить по правде, немного побаиваюсь. А вдруг возьмет да вытурит…
Они поднялись на четвертый этаж старого дома, построенного еще в первые послевоенные годы, позвонили. Открыла высокая пожилая женщина со скрученными в узел седыми волосами, недоверчиво впустила, как видно, сомневаясь, принесет ли что доброе приход этих, как они назвались, сотрудниц Дани. К нему еще никто, когда он болел, не приходил…
Она попросила их подождать в тесной прихожей, сама же зашла в комнату и, только когда вернулась, предложила раздеваться.
Из открытых дверей комнаты потянуло душным теплом, запахами пеленок, пригоревшего молока и валерьянки.
Куц лежал на тахте, покрытый синим одеялом. Увидев гостей, он растерялся, даже попытался встать. Однако тут же вспомнил, что лежит без протеза, еще больше смешался, столкнул на пол книгу, которую читал, и Надя Кротова, опередив мать, женщину, открывшую им, подбежала к тахте и подняла книгу.
Гостьям предложили сесть на трех стульях, для Нади мать Куца вынесла из кухни зеленую о трех ножках табуретку.
