— Ты? Посочувствовать? Ну, уморил ты меня, парень… Вот как ты понял, оказывается? Считаешь, значит, что меня испугали их угрозы? Да плевать я на них хотел… Он меня жалеет… Не на того, братец, напал, не того выбрал. Сочувствовать нужно им, твоим коллегам. И Будник, и Метельскому, и Кунько — всем. Знаешь, куда я сейчас иду? Писать докладную Дмитровичу. И он этой докладной их придушит. Понял или нет?
В углах его рта скопилась слюна, он брызгал ею, когда говорил, и Сергей поневоле вынужден был на шаг отступать.
Может, Шлык нарочно на себя наговаривает, может, просто хочет проверить Сергея? Очень уж не вяжутся его слова с обычным здравым смыслом, с отношениями, которые сложились между сотрудниками в их группе, наконец, с представлением о самом Шлыке, человеке хоть и с «закидонами», но все же умном, неплохом.
— Так, может, ты и задачу нарочно размагнитил? — все еще сомневаясь, спросил Сергей.
— А как ты думал? Для того и пришел в субботу, чтоб никого не было на месте.
— Тогда скажи, пожалуйста, зачем это тебе потребовалось? — стараясь оставаться спокойным, проговорил Сергей.
— А затем, чтоб Дмитровичу было легче рассчитаться с ними — с Метельским, Кунько, Будник. Думаешь, я оставил перфокарты? Черта лысого! Так что задачу нужно начинать с нуля. А Дмитрович тем временем наладит все по-своему. Вот как все поворачивается, братец…
Сергей понуро молчал, и Шлык немного успокоился, вытер ладонью рот, взял Сергея под руку.
— Ты вот что пойми. Задача все равно будет висеть на управлении. А Дмитрович не захочет платить штрафы за неисполнение заказа «Строймонтажиндустрии». Тогда можно будет за добрую копейку эти перфокарты продать. Подписать договор с Дмитровичем — и сделать задачу за какую-нибудь неделю. Усек?
Он придержал Сергея за руку, остановился.
— Почему я все это тебе рассказываю? Ты парень свой, не их поля ягодка. И первый тебе совет: увольняйся. Могу подсказать одно место. А потом на пару с тобой и напишем эту самую задачку.
Да, теперь он уже не оставил Сергею никаких надежд. Стало ясно, какой это подонок. И самое обидное было в том, что он так открыто, с таким доверием рассказывает все это ему, Сергею, так как считает похожим на себя, своим до конца, даже приготовил местечко рядом с собой. Сергей же, вместо того чтоб звездануть сейчас по этой поганой харе, по этим его очкам, по слюнявому рту, стоит и слушает. И только сжимается сердце от огромной, жгучей обиды на себя самого, на свою жизнь, которая привела его в одну компанию с этой гнидой.
Сергей высвободил локоть из руки Шлыка, сказал глухим, прерывающимся голосом:
— Ну и гад же ты, Шлык. В войну из таких, как ты, выходили полицаи…
— Ну, ты, — встрепенулся, будто обожженный, Шлык, — за такое и по носу можешь получить. Такая, значит, твоя благодарность? Ладно. Будь здоров — и смотри, чтоб потом не пожалел.
— Подожди!.. Насчет перфокарт… Ты принесешь их и положишь на место, ясно? Да и все равно дознаются, кто их взял.
— Завтра будет приказ о моем увольнении, — хмыкнул Шлык. — Соли на хвост мне насыплют.
И вот тогда пришла злость. Едкая, жгучая, от которой вскипела кровь, перехватило дыхание. С побелевшим от этой злости лицом Сергей подступил к Шлыку.
— Слушай: если ты на вернешь перфокарты, не положишь их сегодня же где взял, я подстерегу тебя вечером с дубиной — и твоя разумная маковка только хрустнет! Ты меня понял?
— Ну, ты, — отступил от него Шлык, — смотри мне…
На другой стороне улицы как раз подходил к остановке троллейбус. Шлык вдруг сорвался с места и бросился к нему.
— Запомни же! — крикнул вдогонку ему Сергей. — Я сделаю, что сказал!
Он немного постоял, словно не знал, куда теперь идти. Рядом был гастроном, сквозь широкие окна белели форменные шапочки-пилотки знакомых продавщиц, с которыми в начале работы в этой конторе Сергей любил иной раз потрепаться. Одна из них, белокурая хохотушка Олечка, помахала Сергею рукой. Зайти, что ли?
Но нет, сегодня пусть Олечка поскучает. Так же, как скучает уже который день он сам. Хотя нет, «скучает» — не то слово. Он уже который день ходит как в воду опущенный, с мучительным любопытством прислушиваясь к самому себе: сколько еще придется нести этот неимоверно тяжкий крест всеобщей деликатности и внимания, которыми окружили его в группе? Его, Сергея Тимченко, сейчас осторожно обходят, чтоб, не дай бог, не наступить на мозоль его самолюбия. И он в самом деле чувствует себя ребенком, перенесшим тяжелую болезнь.
И вот еще одно доказательство: этот подонок Шлык тоже обошелся с ним как с неполноценным подростком, способным, по-видимому, как и он, напакостить своим же товарищам, которые носятся с ним как с писаной торбой. Да хоть бы и не носились — разве он, Сергей Тимченко, опускался когда-нибудь до подлости, разве он больше всего на свете не ненавидит двуличие, измену, удар из-за угла?
