Но сейчас ты должна решать, как жить дальше. Именно сейчас, потому что чуть позже изменить что-либо будет уже невозможно…
Только почему не приходит четкое решение, почему не приносит спасения твое умение разобраться в самой себе, в своих чувствах, на которое ты всегда надеялась и которым даже гордилась как особым отличием твоего ровного, уравновешенного характера?
Антонина поднялась с табурета, подошла к раковине, принялась чистить картошку.
Зазвонил телефон. В трубке раздался голос Курдымовой. Она поинтересовалась, как здоровье Верочки, посоветовала полоскать горло настоем чеснока, потом помедлила, словно боялась, никак не могла решиться что-то сказать.
— Ну, что там у тебя, говори уж, не тяни душу, — поторопила ее Антонина.
— Ты только не вздумай приезжать, ничего не сможешь сделать, сообщаю как руководителю группы… Одним словом, Шлык размагнитил задачу.
Курдымова что-то объясняла, утешала ее, но Антонина почти ничего не слышала — у нее словно бы пропала возможность вообще что-либо понимать в этом бесконечно запутанном и таком несправедливом мире.
— Алло, алло, что ты молчишь? Ты слышишь меня? — чуть ли не закричала в трубку Курдымова.
— Что тут говорить? — выдавила из себя наконец Антонина, понимая, что не скрыть печали и огорчения. — Пусть оно все сгорит ясным пламенем — и задача эта проклятая, и Шлык! — и повесила трубку.
«Теперь уж Дмитрович точно прикроет группу, — пришла в голову первая мысль. — И правильно сделает. У кого хватит терпения столько времени тащить нас из ямы, в которую мы сами же так упрямо лезем? Теперь виноват Шлык — но при чем здесь Шлык, если я сама не углядела за всем до конца, не проверила тысячу один раз… Шлык выйдет сухим из воды и сейчас. Сначала утопил Белячкова, теперь вот меня, впрочем, не только меня — всю группу. Так и не раскусила его, не разобралась, что за человек. Поручила довести задачу до конца, поверила — эх ты, горе-руководитель…
Но разве ж плохо работала группа последнее время, разве не сплотились люди, не ощутили какое-то трудовое родство, которое возникает в каждом хорошем коллективе, занятом единым, серьезным и ответственным делом? Даже Куц, этот нелюдимый молчун, и тот загорелся общими интересами…
Но чего больше всего жаль, так это утраченной веры в наши общие планы и надежды. И теперь, может, следует и в самом деле подумать, о новом месте, о другой работе. Только бы и там не повторять подобных ошибок… И про Кунько я там забуду, и про вчерашнюю встречу с ним… И все пойдет спокойно и ровно, как и прежде…
Как и прежде? Но разве это возможно?»
— Мама, — позвала ее Верочка и, когда Антонина подошла к постели дочери, пожаловалась: — С тех пор как я пошла в школу, ты совсем со мной не разговариваешь.
Она обиженно оттопырила пересохшую от жары нижнюю губу, и Антонина не удержалась — стала целовать ее, ласково прижимая к груди теплую головку.
«Совсем больная, — с тревогой всматривалась в ее нежно-красное личико Антонина. — Вот кого мне больше всего на свете наказано любить — эту хилую, болезненную девчонку, самое дорогое для меня существо. Рассказывать ей сказки, учить ее житейской мудрости, охранять ото всех бед. И слушать ее детское, чистое стрекотание, такое смешное, такое беспомощное, такое чудесное».
Алексей пришел поздно вечером, когда все уже легли спать. Он долго скреб рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель в коридоре, топал на кухне, стучал крышками кастрюль, потом тяжело засопел на тахте. Антонина все это слышала, однако даже не подумала встать или отозваться.
Утром лицо его было припухшим, сонным, голос грубый, хрипловатый, — Антонине вообще казалось, будто по квартире ходит какой-то чужой, хотя и с очень знакомыми чертами лица, человек.
Тот же высокий смуглый лоб без признаков залысин, острые, скулы с мелкими, почти незаметными веснушками, красивые дуги бровей — на переносице их соединяла темная полоска, твердый подбородок, рассеченный неглубокой впадиной. Красивое, по-мужски выразительно очерченное лицо, недавно еще такое родное, такое желанное, а теперь вот затемненное болезненным похмельем, неприязнью к ней, Антонине.
Антонина подала ему кофе, стала, прислонившись спиной к двери. Алексей нетерпеливо заерзал на табурете.
— Ну знаю, знаю, что скажешь. Ну, виноват — сам понимаю.
— Нет, Леша, — вздохнула Антонина, — не об этом я хочу поговорить с тобой. Так что не спеши возлагать вину на себя. Может, я тоже в чем-то виновата, но сейчас не об этом нужно думать — о том, можно ли нам жить вместе дальше.
— Ого! Так остро встал вопрос?..
— Острей и быть не может. Мы с тобой еще можем трепать друг другу нервы, но ведь уже начинает доходить и до детей. Вчера Владик пришел из школы и спрашивает, почему это нашего папы не бывает вечерами дома…
— Ну, допустим, ты и сама в воскресенье…
— Да, и я в воскресенье. Поэтому давай не будем обвинять друг друга. Извини, сначала я хочу спросить тебя, и ты постарайся ответить серьезно: ты еще можешь переломить себя, взяться за ум и подумать о семье: о детях, обо мне, и прежде всего о себе самом?
Алексей насмешливо дернул щекой, прищурился.
