— Ультиматум? Тогда растолкуй яснее: что, по-твоему, означает — переломить себя, взяться за ум?
Антонина решительно оттолкнулась от дверного косяка, вытащила из-под кухонного столика табурет и села напротив мужа.
— Слушай, Алексей, ничего у нас с тобой не получится, если ты опять попытаешься встать в красивую позу. Слышишь? Предупреждаю! Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Во-первых, перестань считать себя невинно обиженным ангелом…
— Вот как… Будет сделано. Что дальше?
— Брось пить, шляться где-то вечерами, возьмись за работу. Брось выдумывать пустые проблемы.
Алексей встал, взял с подоконника сигареты, постучал спичечным коробком, проверяя, не пустой ли он, закурил. Спросил, жадно затянувшись и выпуская дым:
— А что, разве никаких проблем у нас нет? А если есть, то я один тому причиной?
Антонина помахала рукой, отгоняя дым, поморщилась:
— Потерпел бы немного со своими сигаретами…
— Да слишком уж важный разговор…
— Для меня — очень, да и для тебя тоже. Ты даже не представляешь, насколько важный.
— Отчего же… Ну так как же с проблемами?
— Они есть, Леша, есть. Ты можешь упрекнуть меня, что я могла бы быть лучшей матерью, лучшей хозяйкой в доме, лучшей женой… Больше внимания уделять детям. Не штанишкам и платьицам — воспитанию. Я понимаю это и могу стать лучшей, Лешенька, могу. Но если б дело было только в этом. Дело в том, что ты сейчас просто неспособен заметить во мне перемен к лучшему, если б они даже и были…
— Интересно… Это почему ж так?
— Потому что они во мне есть, я это знаю. Я более смело начала жить, более уверенно и широко смотреть на мир, ты же даже это решил поставить мне в вину. Мне захотелось гордиться собой, своей работой, гордиться как человеку, как женщине, а ты и здесь увидел что-то предосудительное.
— Мне нужна жена, а не руководитель группы, — со злостью сказал он. — Ты стала слишком критически смотреть на меня, словно я твой нерадивый подчиненный, а не муж. Это и пролегло между нами…
«Нет, ни в чем не хочет признать себя виновным, — грустно подумала Антонина, — однако я все равно должна сказать ему, что думаю. Дойдет до него или нет — это уж не моя печаль. Просто я должна все-все ему сказать, а там пусть решает, как жить дальше».
— Только это, значит, пролегло между нами? — грустно улыбнулась она. — Тогда слушай, что скажу я. Чрезмерная гордость, самолюбие обиженного гения, которого не может понять даже жена, — вот что пролегло между нами. Я теперь очень хорошо это понимаю. Взять твою работу. Ты почему-то представляешь путь в науку каким-то парадом под аплодисменты восхищенных зрителей. Ну и, конечно, первым из них должна быть я. А вышло не так. Талантливость, способности, оказывается, нужно доказывать не минутой озарения, а годами труда. И тут ты — пас. Потому что тебя привлекает не сама работа, а ее результаты. Ты и скис, не можешь преодолеть себя и везде ищешь виноватых. Все у тебя виноваты, только не ты… Извини меня, может, я говорю излишне резко, но кто-то все равно должен был тебе это сказать. Пока не поздно…
Антонина ждала в ответ обычного насмешливого замечания, чего-то вроде ленивого жеста, которым отгоняют докучливую муху. Алексей был мастер на такие жесты. Но нет, он молчал, склонив голову, сгорбившись и жадно затягиваясь сигаретным дымом. Наконец он докурил сигарету, бросил ее в раковину.
— Все правильно, — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Многое из этого я уже и сам себе сказал, так что тут ты ошибаешься. А вообще-то… У нас в институте предвидится командировка, месяца на два, на три. Я, наверно, поеду. За это время еще раз хорошенько все обдумаем, проверим — может, что и прояснится…
— Ты, значит, уже решил? — чувствуя, как сжалось вдруг сердце, спросила Антонина.
Его серьезное, чуть грустное лицо, упрямый, решительный блеск глаз, выдававший сосредоточенность на какой-то важной для него мысли, вызвали у нее чувство жалости. К горлу подступил горький комок, и она едва удержалась, чтоб не броситься к нему, не заплакать. Но тогда, понимала Антонина, все, что она говорила сейчас, превратится всего лишь в очередное хныканье обиженной жены. Всего лишь, не более того.
И она пошла к Верочке, поставила ей термометр, молча стала убирать в квартире, сварила дочке кашу и в итоге даже не услышала, когда Алексей ушел.
Горло у Верочки болело, однако температура оказалась нормальной — значит, болезнь пошла на спад.
На душе сразу стало веселей. Антонина заглянула в холодильник, но молока там не было, поэтому нужно собираться в магазин. Она надела коричневое шерстяное платье, провела по лицу пуховкой — припудрила синеватые круги под глазами, придававшие лицу выражение усталости и измученности.
Выйдя на улицу, она ощутила нетерпеливое желание заглянуть на работу, разузнать, что там происходит. Хоть бы минут на двадцать. Если на троллейбусе, то успеть туда можно очень скоро, но нужно бегом, пока Верочке не надоест лежать одной.
