«Что будет? Ах, что будет? — снова хитрой лисой мелькнула мысль, и Антонина рассердилась, сурово оборвала себя: — Ничего!» И вновь получалось неискренне, снова был намеренный уход от чего-то важного и трудного, что притягивало и завораживало, требовало внимания и пугало. Поэтому лучше всего было совсем ни о чем не думать, оставить душу в покое, дать решению созреть, не торопиться с ним. Да, да, вообще не трогать, не думать, не вспоминать. Изо всех сил, как только можно.
Возле магазина «Овощи» продавали с лотка апельсины. Антонина стала в очередь — для Верочки, да и Владик тоже их любит. В лицо дул холодный ветер, налетавший с другого конца широкой улицы, взбегавшей далеко на пригорок — так далеко, что казалось, до самого горизонта, и уже оттуда из-за кромки горизонта, вытягивались узкие белые облака. Ветер гнал их над домами, над проезжей частью улицы, он как бы старался поскорее очистить глубокую, яркую голубизну неба. За плечами очереди стояло холодное, солнце, в его лучах горячими оранжевыми шарами вспыхивали апельсины, поблескивал тоненькими иглами коричневый норковый воротник женщины, стоявшей впереди, а там, в самом конце улицы, куда лучи солнца еще не доставали, густо цвела голубизна. Она успокаивающе ласкала глаза, и только облака, белые и узкие, кое-где с затемненными верхушками, старались упрятать и голубизну и солнце. Солнца, холодного и низкого, не было жаль, но ведь без его ясных косых лучей не загорится голубизна, не вспыхнут щедро и улыбчиво тугие шарики заморских апельсинов.
Нет, нет, солнца было тоже жаль Антонине, озябшей в тонком, легком пальто, и самой себя ей было жаль, и еще многих, кому не только солнечное, но и свое тепло она отдаст, да вот только хватит ли его, чтоб согреть всех? Нет, конечно, не хватит, потому и нужно знать, кому именно отдать все свое тепло, кто более всего в нем нуждается, не то получится, что его развеет, разнесет ветер, точно так же как гонит сейчас эти длинные белые облака, холодные и бесприютные.
— Сколько вам, гражданка?
Это спросила продавщица, у которой бордово пламенели от ветра и солнца тугие, налитые соком щеки…
Сергей Тимченко стал делать по утрам зарядку. Как-то мать, как обычно, уже одетая, пьющая на ходу чай, вошла в его комнату, чтоб разбудить, пока еще есть возможность не опоздать на работу, — и на пороге даже поперхнулась: сын усердно размахивал руками перед открытой форточкой, и долговязая, худая его фигура каждым своим движением выдавала решимость начать новую жизнь. Мать знала, что Сергей и до этого не раз пробовал кое-что изменить в своем житье-бытье: бросал курить, внезапно садился за книги, так что никто из друзей не мог вытащить его на улицу, записывался на курсы английского языка, вообще начинал много чего полезного, но через неделю-другую уже снова выходил с дружками на улицу «прошвырнуться» по городу.
Однако до зарядки дело не доходило еще ни разу.
Он купил гантели, стал заниматься с ними и по утрам, и после работы, закрывался в своей комнате, обложившись книгами по программированию, и просил мать в ответ на телефонные звонки говорить, что его нет дома. Так прошла не неделя — значительно больше времени, и порыв парня не угасал, не видно было примет, что период морального и, более того, физического усовершенствования скоро пройдет… И мать, покоренная настойчивостью сына, сделала ему щедрый подарок — купила любительскую кинокамеру, разговоры о которой Сергей не раз заводил.
Но не киносъемки привлекали сейчас Сергея. Он наконец уразумел, что это за штука, прикладная математика, и сколько спрятано от него в книгах, сколько еще ему нужно знать и уметь, чтобы подняться до уровня Куца иди хотя бы того же Шлыка, который тоже хорошо кумекал в этом деле, хотя и мог вместе с тем все испоганить, принести группе столько неприятностей.
Теперь снова начали с перфокарт, снова губили машинное время, которое и без того уже отняло несколько сотен от прибыли, которая вот-вот должна была пойти от приспособления Куца. Приспособление, собственно, было открыто не им, но в том-то и заключался весь фокус, что этот короед располагал самыми новейшими сведениями во всем, что касалось программирования. Вот ему бы, Сергею, такую ловкость и знания… Он изменил свое отношение к короеду; возможно, тут важным было и то, что сам Куц стал иначе себя вести, все чаще подсказывал, старался помочь, даже привез с завода договор на кругленькую сумму… Какой бы там он ни был, но ума у него не отберешь.
Ну, а со Шлыком Сергей пока еще не знал, как быть. Шлык куда-то пропал, исчез. Сергей пробовал часами стоять у ею дома, звонил в его квартиру, но никто не отзывался. И вот, вместо того чтоб отобрать у проклятого поганца перфокарты, он, Сергей, вынужден был — как и все в группе — делать все заново и оттого кипеть от злости, мысленно угрожать ему, не замечая, как смешно выглядят эти угрозы.
