— Я всего на минутку забежала, у меня дочка болеет. Однако все же скажу: задачу, которая висит на группе, откладывать нельзя. Я знаю про сложности, которые возникли в последнее время, — все это очень тревожно. — Антонине стало наконец ясно, почему она не может целиком разделить царившую здесь радость: даже подсознательно ее беспокоила задача, которая снова была всего лишь на подходе к завершению. И веселье сотрудников в подобной ситуации даже слегка обидело ее — разве они маленькие дети, не понимающие, как может обернуться для группы задержка с этим заказом?
— Тогда сделайте соответствующие распоряжения — и прошу ко мне, — сказал Кунько ровным суховатым голосом, каким разговаривал всегда, и Антонина поняла, что страхи ее были напрасны, — он знает, как нужно себя вести.
Она оставалась какое-то время в группе, распределяла задания с учетом того, чтобы каждый занимался делом, которое больше всего было ему знакомо, и только после этого пошла к Кунько.
В его кабинете-каморке было темновато, на столе машинистки Зины горела лампа-грибок с красным круглым, точно мухомор, абажуром. Зина что-то печатала.
Как только вошла Антонина, Кунько попросил машинистку:
— Отнесите, пожалуйста, сводки за неделю Метельскому.
Антонина села на один из стульев, стоявших вдоль стены. Кунько стоял по другую сторону стола и то и дело нажимал на штырек шариковой ручки. Слышалось частое сухое щелканье.
— Я хотел позвонить вам, но побоялся, что это будет вам… неприятно.
Антонина поймала себя на мысли, что с неприязнью воспринимает это его умение вмиг менять ровный, спокойно-вежливый тон на другой — виновато-ласковый, доверчивый. Все это напоминало какую-то игру с запрещенными приемами, в которую они оба были теперь втянуты.
— Эх, Андрей Степанович, Андрей Степанович, — выдохнула Антонина, едва ли не с отчаянием. — Очень просто, было бы нам с вами разговаривать, если б не столько узлов затянулось…
— Узлы развязываются, Антонина Ивановна… Конечно, если захотеть этого. — Кунько перестал стрекотать ручкой, подошел к ней поближе: — Я прошу только об одном — верить в искренность моих чувств.
Он нервно сунул руки в карманы серого спортивного пиджака, насупил выгоревшие на солнце светловатые брови.
— Я понимаю, как все сложно…
— Тогда стоит ли говорить дальше? — тихо спросила, как бы попросила пощады она.
— Это трудно, Антонина Ивановна…
— Мне не легче. И все же так будет лучше. Для нас и… еще для кого-то.
— Вы говорите о детях?
— Не только.
Он круто повернулся на каблуках, упрямо мотнул головой:
— Но тот вечер… Он сделал меня счастливым.
Антонина встала, подала ему руку:
— Мне пора. Всего вам доброго.
Он быстро наклонился к ее руке, прижал ее к губам.
И снова, как тогда, на скамейке в парке, ее охватило острое ощущение слабости и жалости к себе, а сейчас и к нему; другая ее, левая рука поднялась, чтоб нежно, ласково дотронуться до его светло-русых волос. Но в коридоре громко хлопнула дверь, рука только слегка прикоснулась к его виску и тут же опустилась. Кунько выпрямился, и веки его были мучительно прищурены. Антонина, как бы спасаясь, выбежала из кабинета.
Снова трясся на ухабах троллейбус, открывал со скрежетом двери на остановках, тормозил перед светофорами и тут же стремительно срывался с места, так что лопатки плотно прижимались к спинке сиденья. Вот Антонина уже и приехала на свою улицу, однако ей все не удавалось успокоиться, краска заливала ей лицо при одной только мысли о том непроизвольном ощущении, которое охватило ее в кабинете Кунько. Случившееся словно бы произошло независимо от нее самой, от ее разума, оно пугало, рождало отчаянно-горький, мучительный вопрос, пульсировавший сейчас в голове и тревожно, и в то же время не вполне искренне: «Что будет? Ах, что же все-таки будет?»
«Что будет, то и будет», — сам собой напрашивался ответ. Но это был ответ, годившийся для молоденькой девчонки, за которым прятались обычное озорство и беззаботность, та беззаботность, что возникает из твердой веры в свою счастливую звезду, которая никогда, ни при каких обстоятельствах тебе не изменит. Такой ответ, хоть и приятный, внешне разумный, не мог, однако, удовлетворить взрослую женщину, жену и мать двоих детей. Она сама заранее должна была решить, что именно должно быть и чего ни в коем случае быть не должно. И вот как все обернулось: решить-то решила, но так ли вышло, как хотелось? Нет, пожалуй, совсем не так. Ведь и сейчас еще она думает о Кунько с тем же волнением, которое охватило ее там, в кабинете, и сейчас вспоминаются его мучительно прищуренные глаза — и все уже не так, как раньше, как день или два назад… Вспоминаются не только глаза, но и слова, сказанные им и сегодня, и тогда, в сквере возле кинотеатра, щемящие, отчаянные, порожденные болью…
Эх, Антонина, Антонина, где же твоя ясная, трезвая голова, почему она не поможет найти в душе прежнее спокойствие, уверенность, рассудительность?
