— Это настоящий мышелов. Он мышей столько ловит, что складировать ему их приходится. Недавно поймал и сложил штабелем на крыльце у соседа пятнадцать штук! — сказал ей мужчина.
«Ничего прибавил», — подумал я, но вида не подал.
— Какой большой! Ты специалист? — Женщина, не стесняясь своей наготы, наклонилась, чтобы погладить меня.
— Мяя, — ответил я и выгнул спину.
— Кабан! Усы, как у тебя! — сказала женщина про меня, показывая на него.
«Как можно так говорить про благородных и умных котов, сравнивая их со свиньями», — подумал я, но вида опять не подал. «Женщина — существо особенное!» — это говорила мне ещё моя мама. «Она, женщина, очень похожа на кошку…».
Я посмотрел на столбы.
«Поэтому мы дальняя родня! Эх, мне бы кошечку любимую с ногами этой женщины!» — пронеслось в голове.
— Ну я пошёл, рыбка моя, — сказал мужик и вышел.
Это что получается, меня сюда доставили, чтобы я тут мышей ловил? Во-первых, это помимо моей воли; в-пятых, я сыт, в-третьих, погода плохая, идёт дождь, во-вторых, мне просто неохота, нет, во-первых. Неохота опять вставать в позу, снова ожидать, чтобы этой, абсолютно голоногой, было нестрашно. И что ей мыши, да пусть живут!
Я стоял и смотрел на её ноги, не мигая, я её гипнотизировал, мысленно разговаривал с ней, я призывал её. Вспомнил, как однажды, когда был намного моложе, меня также вот заперли в комнате, также, как собаке сказали: «Лови!»
Я всё понял. Это сладкое слово — свобода! Чего не сделаешь ради неё!
И чтобы не ловить никого, я, глядя ей в глаза, не обращая внимания на её женские прелести, не обращая внимания на весь белый свет я!.я!..я!.. — прямо на её красивый ковёр навалил огромную кучу. Дальше меня будут ругать, тыкать лицом, на людском языке мордой, в эту кучу, а потом всё равно — точно выкинут вон на улицу!
— Ах ты гад! — крикнула женщина и, схватив меня за шкирку, выкинула вон. — Умный какой! — отметила она, поправив свой коротюсенький халатик, чего-то застеснявшись…
Вот и я о том же! Я делаю очередной обход.
А там за углом есть нора…
Соль и кровь
Нина Павловна жила одна в небольшом частном доме на окраине городка. Нехитрое хозяйство: несколько кур в сарае да кот составляли её беспокойство в этой оставшейся у неё жизни. Главное, они отвлекали её от одиночества, которое прорастало, как сорная трава, везде, куда ни посмотришь: настойчиво, монотонно и неотвратимо. «Такая вот жизнь в дожитии», — говорила соседка Катя, которая знала все последние новости улицы, квартала и мира. Она была вдовой и также, как Нина Павловна, давно выращивала у себя, конечно, не по своей воле, не синюю, не зелёную, а горькую реальность, ту, что обе и называли, не сговариваясь, своим одиночеством.
Соседки особо не общались. Круговерть хозяйства их отвлекала и захлёстывала. Но иногда, где-то раз в неделю, они приближались к общему забору, и прорывало. Они буквально выплёскивали всё в себе накопленное, и после окончании беседы обе расходились в разные стороны, как бы очнувшись ото сна. Мир был для них снова прежним, солнце светило ярче, жизнь продолжалась, и снова хотелось полоть, кормить, улыбаться да и слезу пустить по этому или по другому поводу. «Что не жить, только живи: пенсию принесут, огород есть, в погребе полно припасов из картошки и капусты», — рассуждала Катерина с умным видом.
Однажды, так уж получилось, кончилась у Нины Павловны соль. Обыкновенная соль: ни суп присолить, ничего. Она сунулась было в магазин, а что толку — на дверях амбарный замок висит, не подступиться. Вернулась она тогда к своей кастрюле с супом обратно после неудачного шопинга и даже заплакала по-стариковски, кляня судьбу. Попробовала было есть несолёное, но куда там, что туда, то и обратно. Вспомнила про соседку, решила спросить у неё. Одним словом, огородом зашла она к Катерине на территорию и затем пошла к её дому. Мурава на тропинке чуть заплетала ноги, мычание коровы с клёкотом гусей в загородке дополняли друг друга.
— Катя! — громко позвала она соседку. Дверь в летнюю кухню была открыта настежь. В углу зияла дыра погреба, а крышка аккуратно стояла ребром рядом, приставленная к стенке. Что-то тревожное пронеслось в голове у Нины Павловны: и мычание, и гогот гусей, и даже мурава под ногами.
Она подошла к тёмному краю и заглянула вниз. Пахнуло сыростью и прохладой.
— Катя! — снова позвала она соседку в темноту. Поискала свечу, спички, фонарь какой-нибудь, чтобы посветить, но их нигде не было и в помине,
Прислушалась. Ответа на её зов не было, было тихо. «А у меня дома всё есть, чем посветить», — подумала она и выскочила вон, наступая на густую мураву и пугнув со своей дороги откуда-то прилетевших воробьёв. Вернулась быстро, захватив и свечу, и спички, и даже железнодорожный фонарик: она же работала там до пенсии.
