Спорить бесполезно, да и не хочется. В старой квартире остались документы, я давно собиралась за ними заехать, но все времени не хватало.
Звоню Дмитрию – он на месте и готов отвезти нас с бабулей хоть на край земли.
Так и подмывает спросить у охранника, получал ли он какие-то указания от своего хозяина на мой счет, но боюсь услышать отрицательный ответ. Это причинит мне боль. С недавних пор ощущаю себя тринадцатилетней девчонкой, которая впервые влюбилась в старшеклассника, а тот не обращает на нее никакого внимания. Впору напиться для смелости и ехать к Грише домой. Жаль, что пить мне нельзя. Придется обойтись своими силами, не прибегая к алкоголю.
В квартире мы задерживаемся почти на два часа. Бабуля собирает аж три пакета с вещами на благотворительность, затем мы находим нужные ей фотографии в альбомах и, наконец, спускаемся к машине.
– Знаешь, что вспомнила? – вдруг спрашивает бабушка, когда мы уже подъезжаем к дому.
– Что?
– В детстве мы с тобой играли в одну игру. Я начинала предложение, а ты заканчивала. До вечера могли твои фантазии перебирать.
– Не помню такого…
– Ну вот, например: мне нравится, когда светит солнышко, потому что… Почему?
Выглядываю в окно.
– Нет сейчас никакого солнышка, бабуль. Тучи и темнота кругом, – хмыкаю я.
– В том-то и дело, Асенька. Когда маленькая была, ты даже не замечала плохой погоды, да вообще ничего плохого не замечала. Была сгустком положительных эмоций, постоянно улыбалась. А теперь одни преграды, стены, причины, почему нельзя. Понимаешь, о чем я?
– Зачем ты мне это говоришь? – начинаю хмуриться.
– Ты бы съездила к нему, раз сам не едет. Объяснились бы.
Горло перехватывает спазмом. Я бросаю взгляд на Дмитрия, который все слышит. Охранник смотрит на меня через зеркало заднего вида, но тут же отворачивается, когда наши глаза встречаются.
– Какой в этом смысл?
– Большой, Ася. Пока люди идут навстречу друг другу, поддерживают, помогают, все у них и складывается хорошо. Партнерские отношения – это не про безмолвствование и игнор, это про поддержку, я вам недавно с Дашей рассказывала. Гриша ведь и раньше нечасто появлялся, много работал, но тебя это так сильно не задевало. Сейчас чувства обострились, ты принимаешь перемены близко к сердцу. Надо немного иначе, со здравым смыслом подходить к ситуации. К тому же у человека могут быть неурядицы, о которых он говорить не хочет. А может, и вовсе не любит показывать свою боль…
Бабушка права. Как всегда. Но задетое эго мешает сделать первый шаг. Ну и еще страшно услышать, что Григорию я не нужна.
Дима помогает нам занести пакеты домой. Размышляю ровно секунду и, поддавшись порыву, прошу охранника подождать меня внизу. Быстро переодеваюсь и возвращаюсь в машину. На улице зарядил дождь. Я забираюсь на переднее сиденье и стряхиваю с себя влагу.
Несколько минут мы едем в тишине. Наблюдаю, как дворники счищают воду с лобового стекла, а потом тихо интересуюсь:
– Шахов сейчас один дома или с бывшей женой?
– Один, – отвечает Дмитрий, не поворачивая головы. – И лучше бы, конечно, его не тревожить.
– Почему?
– У него мать умерла.
– Что? Не может этого быть… Ирина Анатольевна недавно у меня была…
Волоски на коже встают дыбом от этой новости. Почему я ничего не знала? Какой кошмар…
– Почему ты не сказал?
– Вы не спрашивали.
Нервно закатываю глаза, вспоминая сцену у СИЗО. Может, Полина рядом с Шаховым, потому что с его мамой близко общалась?
– Ее уже похоронили?
– Завтра.
Я нахожусь в ступоре. Собираюсь отдать Дмитрию указание ехать обратно, но замечаю, что мы почти у дома Шахова. Да и не хочу я уезжать! Я мечтаю увидеть Григория. А в свете последних событий – еще и поддержать.
Прошу охранника проводить меня до квартиры. С недавних пор боюсь заходить в подъезды одна.
Мы поднимаемся на нужный этаж, Дмитрий говорит, что подождет в машине. Я киваю, прокручивая в голове слова, которые скажу Григорию. Но, когда он открывает дверь, забываю обо всем на свете, думая лишь о том, что надо было остаться дома.
Я впервые вижу Григория таким помятым и пьяным. Сердце разбивается вдребезги. Инстинктивно делаю шаг назад, но Шахов успевает поймать меня за руку и резко тянет на себя. Падаю прямо ему на грудь, утыкаясь кончиком носа в его футболку.
– Только не говори, что собираешься сбежать, – произносит Григорий слегка хрипло.
– Нет… Просто… – Язык заплетается, я ужасно волнуюсь. – Мне очень жаль… Соболезную твоей утрате…
Шахов тяжело дышит и молчит. От него пахнет алкоголем, но мне все равно нравится. Все в нем нравится. И безумно жаль, что такое происходит в его жизни. Что отчасти я виновата в том, что он находился в тюрьме. Еще неизвестно, как Ирина Анатольевна умерла… По ней не было заметно, что она болела или плохо себя чувствовала.
– Как это случилось?
– Стало плохо с сердцем.
– Ты успел с ней проститься?
– Успел.
Столько боли в его голосе, сожаления!
