Скоро отец Николай разыскал наших двоих христиан. Это были отец и сын, недавно пришедшие сюда из Хакодате. Сын потом и пришел к нам в гостиницу. Кроме этих двух, о православных здесь не слышно. Мы ему упомянули об Уриу-кава (поселение, где были православные). Но это оказалось совсем не в одном ри отсюда, а в целых пяти или даже шести, идти туда по распустившейся дороге нам нечего 'и думать. Нужно, следовательно, ехать прямо в Отару (через неизменную Ивамизава). Порешив так, мы тотчас же послали телеграмму катехизатору в Отару, что завтра первым поездом выезжаем прямо туда; к вечеру, стало быть, прибудем. Дождь все шел, но нам он уже не был страшен: опасный туннель и горный кряж были позади, теперь до самой Ота-
ру — скатертью дорога. Поэтому мы спокойно поужинали, уговорились с банто об отъезде и залегли спать.
сентября. Утром чуть не вплавь пробрались мы через овражек до станции, где нашли целую толпу промокших с постными физиономиями. Они нам сообщили, что за ночь дорога размыта. — Ну, слава Богу, что мы вчера выбрались из Накаяма, пришлось бы сидеть там безвыходно! Теперь, стало быть, нужно подождать поезда снизу и на нем отправиться. Ободрив себя таким силлогизмом, мы с отцом Николаем преспокойно уселись на лавочке, победоносно смотря на разочарованных путешественников, которым нужно было ехать в Асахикава. Но вот кондуктор, как-то внимательно смотревший на наше спокойствие, подошел и объяснил, что дорога размыта и в ту и в другую сторону, и телеграф не действует; наверное-де снесен и мост, но это еще хорошенько не известно. Пришлось и нам сильно присмиреть. “Когда же можно будет отсюда уехать?” Кондуктор утешил небольшой надеждой, что мост, может быть, цел, — может быть, и путь только покрыт водой, а не размыт. Делать нечего, опять пришлось идти через овражек, где воды было уже гораздо выше щиколотки, едва не по колено.
Поднявшись в свой номер, на второй этаж, мы беспомощно стали смотреть на видневшуюся оттуда станцию, думая, что вот-вот задымит паровоз, и нашему неопределенному положению — конец. Между тем вода во овражке заметно прибывала. Скоро и переходить вброд на станцию сделалось невозможно. Устроили какой-то ящик и в нем держали переправу... Потом вода поднялась и до нашей улицы, понемногу залила ее и к ночи поднялась до “татами" в нижнем этаже. Хозяева стали перебираться на второй этаж, перетаскивали туда свои пожитки, припасы, посуду и пр. Дело принимало, очевидно, серьезный оборот. На улицу выходить было уже нельзя.
8 сентября. Проснувшись рано утром, я поспешил к окну, надеясь видеть черную землю. Но увы! Улица и дол, вплоть до станции, превратились в один сплошной поток, по которо-
му со стремительностью неслись бревна, кадушки, доски, сломанные заборы, дрова. Одноэтажные дома стояли печальными островами по крышу в воде. Вода залила до половины и нижний этаж нашей гостиницы. По улицам ездили люди на сколоченных на скорую руку плотах, собирали из затопленных домов всех не успевших бежать. Далеко из-за станции от едва видневшихся хижин слышны были крики о помощи, но нельзя было сделать ничего..
Наша гостиница служила местом собрания всех спасающихся, все стремились на второй этаж. Приплыли откуда-то три промокшие еле живые собаки, кто-то принес озябших кур, — не говоря уже о людях. Пошли разговоры, соболезнования, смех, вообще стало гораздо занятнее, чем обыкновенно. Пищу, конечно, подавали кое-какую, да и готовили ее кое-как тут же на втором этаже.
Скоро дождь перестал, а с ним появилась и надежда на конец бедствия. Все население нашей гостиницы высыпало на балкон, наблюдая, что делается на улице и около станции, а там вода покрывала и полотно, по которому кто-то бегал, что-то собирали и свозили в одно место: действия крайне подозрительные, показывающие, что и полотно не вполне здорово. Все делились впечатлениями, слухами, которые росли с каждой минутой. Передавали, что где-то снесена гостиница — тысячи жертв; разрушены целые селения. Хорошо еще, что такие слухи обычно не сбываются. И замечательное дело, среди всего этого погрома не было видно печальных лиц, не слышно было ругательств и проклятий, так обычных при общественном несчастье. Все шутили, хихикали. Хихикал и бедный мужик, у которого водой снесло громадную поленницу саженных дров, — все его достояние; хихикали и хозяева противоположного дома, две лошади которых с трудом боролись с течением, подвергаясь опасности с минуты на минуту утонуть. У японцев вообще как-то не принято особенно обнаруживать свои чувства, при всем они только хихикают; в радости он или в горе, рассержен или смущен, все та же ничего не выражающая улыбка. Некоторым это кажется бесчувственностью, крайней холодностью души. Нет, это не холодность и не бесчувственность (хотя при тонких нервах, конечно, так себя выдержать трудно), а просто в плоть и
кровь въевшееся китайское приличие, своим механическим укладом почти обезличивающее человека.
