Мы разговорились с фельдфебелем о вере, которой он, по-видимому, очень интересовался. Он, собственно, принял крещение у методистов, но потом, по его собственным словам, “для удобства” перешел в англиканизм. "Здесь,— говорит,— нет ни катехизатора методистского, ни христиан, а англиканский катехизатор есть, вот я и перешел”. О различии между тем и другим исповеданием он, по-видимому, ничего не знает, хотя человек совсем не простой, кое-что читал и вообще любит рассуждать. Ему, стало быть, совершенно безразлично, во что ни веровать, в какую церковь ни ходить. Будет ему “бенри” (удобно), он потом перейдет и в унитари-анство, лишь бы по воскресеньям было, куда ходить и слушать пение под орган. И после этого англикане всячески открещиваются от названия их протестантами! Только протестант, потерявший всякую устойчивость в вероучении (он ведь сам в нем судья) и может быть до такой степени безразличным. Однако возражения против православия наш собеседник знал и стал нас по поводу их спрашивать.. Отец Николай последовательно разобрал все эти возражения, объяснил ему смысл иконопочитания, учение нашей церкви об общении живых и умерших, о молитве за последних, о предании, о таинстве покаяния и пр. Слушатель сидел, раскрыв глаза, все это для него было совершенно ново, все это ему представлено было протестантами совершенно не в том освещении и смысле. Православие показалось ему теперь гораздо осмысленнее и жизненнее, теплее, чем протестантство; особенно его тронула возможность молиться за умерших, да и всякого не может не тяготить это оставление умерших на произвол судьбы. Где же тут любовь, которая “николи же отпадает”? Наш слушатель ушел с твердым намерением испытать православие и даже просил и ему дать иконку, как мы даем своим христианам. Может быть, потом и совсем уверует.
Вечером мы нашли до Цикусибецу (“тонден”, в котором жил фельдфебель) подводу, т. е. сельскую колымагу, в виде ящика на двух колесах. Фельдфебель, узнав об' этом, ушел вечером пешком, чтобы встретить у себя в селе и потом проводить дальше.
// сентября. В семь часов утра мы, наконец, сели с о. Николаем в “бася” (повозка) и, искренне благодаря Бога, тронулись от нашей гостиницы-тюрьмы. Толстая и здоровая лошадка бойко потащила нас по начинающим немного просыхать улицам. Везде — последствия наводнения — еще не поправленные заборы, опрокинутые амбары; сушатся “татами” (толстые циновки, необходимая мебель японского дома; при перемене квартиры перевозят и татами, как у нас стулья и пр.; есть квартиры с татами и без них, меблированные и нет), кое-как прибираются загрязненные дома. Подъезжаем к полотну железной дороги: рельсы снесены сажен на шесть от пути и перевернуты шпалами вверх. Очевидно, долго еще не восстановится сообщение, и в Фукагава еще будет, может быть, не один рисовый бунт. За полотном пошли поля. Роскошные нивы теперь печально лежали на земле, наполовину занесенные илом. Земледельцы не скоро поправятся от этого бедствия. Хорошо еще, что в Фукагава дело обошлось без человеческих жертв. Скоро, впрочем, почва стала повышаться, и следы наводнения мало-помалу пропали. Мы ехали каким-то “тонден” по прямой, как стрела, и гладкой дороге. Но вот начался лес и наша “бася” принялась делать самые причудливые прыжки. Мы пребольно стукались друг о друга, пока, наконец, не пошли пешком. Нас вскоре нагнали два пешехода, из которых один оказался наш Александр Усуи, и мы шли дальше вместе, беседуя между собой. Среди леса стоит японский домик — “татеба” (станция, место отдыха), “обаасан” приветливо кланяется и приглашает присесть, а в “ирори” горит целое бревно и дым валит столбом, как тут не соблазниться?.. Мы присели к огоньку. Японцы достали свои трубочки, а я, чтобы не отстать от других, жевал вяленую каракатицу (тут же и продается), и мы незаметно засиделись, разговаривая о всех приключениях.
