Пароход оказался, действительно, очень маленьким: всего тонн в 70—80, отдельных кают на нем не было, только на корме отведено было общее помещение для “чистой” публики, к которой согласились отнести и нас с “симпу". Это была полукруглая каюта с узкими плетеными диванами кругом; кто пришел раньше и не боялся упасть во время качки, поместился на диване, прочие же, менее счастливые или менее смелые, располагались на полу по-японски на “татами”. Я постлал свою рясу, о. Николай байковое одеяло, рядом с нами в ногах и в головах, поперек и вдоль каюты занимали места другие “чистые” и скоро тесная каютка наполнилась возлежащими. Скоро стало душно,но, собственно, этим и ограничились наши неудобства: лежать было можно, хотя и не просторно. Правда, случись качка, нам бы пришлось испытать положение крупы в сите. Вышел было на палубу полюбоваться прекрасной ночью и видом на Отару, но не долго нагулял: пароход был выстроен, должно быть, по образцу какого-нибудь большого и только пропорционально уменьшен; если на том для парусинного тента стояли столбики в сажень вышиной, то на этом поставили в два аршина. В общем выходило, может быть, очень пропорционально, но моя голова высовывалась наверх и ходить мне нужно было, согнувшись низко и поминутно боясь стукнуться о перекладины. Поневоле бросил и луну, и живописное Отару и спустился в свой муравейник коротать бессонную ночь. Часов в 10 или около того, “Сири-биси мару”, вопреки застращиваниям о. Николая!, снялась с якоря и полегоньку пошла в море; завтра утром будем в Иванай.
сентября. В каюте нашей было темно и душно, слышалось тяжелое дыхание спящих или пониженный говор бодрствующих, да еще винт, вздрагивая, вел свою
нескончаемую песню. Мы обогнули мыс Новосильцева и почти прямо к югу идем вдоль берега. Сначала все тихо и благополучно, но вот ветер, слышно, крепчает, пароход идет не так уже ровно, воображение начинает рисовать нашу каюту во время качки... Слышим, бросили якорь. Кто-то из бодрствующих поднялся на верх и оттуда принес не особенно утешительное известие: волнение усиливается и пароход наш будет здесь стоять, пока не стихнет. Пристали же мы в Сакад-зуки. К счастью, весть эта оказалась неверной: через несколько времени винт снова застучал и мы снова в темной своей каюте стали ожидать последствий качки, которая то стихала, то снова усиливалась. Наконец в темноте обозначились слабым отсветом иллюминаторы (на сухопутном языке, окна). Слава Богу, рассвет! Отыскиваю свои сапоги (каюта устроена по-японски и требует японского этикета) и, держа их в руках, с трудом лавирую к двери, стараясь не наступить на кого-нибудь из спящих. Наверху было холодно и неприветливо. Дул сильный береговой ветер, пароход наш жалко наклонился на правый бок и кое-как вытаптывал свои 5—6 узлов под самым берегом. Мы шли вдоль величественных зеленых гор, местами поднимавшихся пиками. На берегу горела деревушка, и дым далеко-далеко стлался по морю, темные волны которого начинали слегка багроветь.. Зарево пожара уже тухло, из-за гор поднималась заря. До Иванай было недалеко, каких-нибудь 2 часа ходу. Спускаться назад в коптилку не хотелось, а ветер так и .прохватывал до костей. Спрячешься за рубку, но она выстроена тоже по пропорции, и моя голова остается снаружи, да и шляпу приходится держать..
Без малого в 6 часов пришли в Иванай, небольшой городок, раскинувшийся по берегу под страшными скатами знаменитого мыса Райден. Вид был живописный, но от холоду и ветра нам теперь было совсем не до видов. Пароход качался, трап скрипел на шарнирах и бился о борт, внизу беспомощно прыгала утлая лодочка. Ветер, холод, соленые брызги... Кое-как уселись мы в лодку (я в майской шляпе, о. Николай в меховой шапке с наушниками)... Хорошо еще, что нас, как знатных иностранцев, посадили в лодку раньше других. На берегу нас поджидал старичок-катехизатор, тоже в теплой шапке, и человека два христиан. После первых приветствий, взаимных рекомендаций и соболезнований насчет погоды и прочего, мы отправились в церковь. Городок еще спал. Кое-где только что проснувшиеся хозяева ежась убирали ночные ставни-двери или старательно чистили свои зубы.
Церковный дом весь зарос не то хмелем, не то диким виноградом, так что и “камбан" (вывески) почти не видно. Два маленьких окошечка подслеповато высматривают сквозь зелень. Здесь живут старичок со старушкой, наш катехизатор с женой. Детей у них нет, зато есть нахлебники и целый табун кур на заднем дворе. И нахлебники, и куры — средство увеличить скудный катехизаторский бюджет. Интересно, что христиане вообще неодобрительно смотрят на подобные посторонние занятия катехизаторов: служителю церкви не пристало-де пускаться в торгашество. Катехизатор в Отару в следствие этого принужден был бросить такой куриный промысел. Впрочем, нужно сказать, что, как и всюду на земле, такие принципиальные возражения ставятся 'против тех, на кого и кроме этого есть причины быть недовольными.
