Лучше было в третьем доме — Сибуя. Петр Сибуя — землемер; человек очень состоятельный и, вместе с тем, очень усердный к церкви. Где он ни был, всегда посещал церковь и всегда был самым исправным жертвователем. — Дом его стоит особняком на горе над городом. Ветер бушевал со страшной силой, едва не срывая с ног. Но место и вид восхитительные. Рядом участок земли, предназначенный Петром под будущий молитвенный дом, а может быть, и храм здешней церкви. Конечно, это только мечты; осуществятся ли они когда-нибудь? Но отрадно и мечтами иногда себя утешать. Петр недавно овдовел, остался с тремя детьми и теперь взял себе другую жену, дочь усердного христианина (уже умершего). Дети Петра знают точно свои христианские имена, знают, что иконки, когда их дают, нужно целовать и пр., все это, конечно, незначительная мелочь, но все это для нас верный признак, как человек относится к своей вере и церкви, как воспитывает детей.
Четвертый дом — Ионы Аситате, молодого, работящего каменщика, тоже недавно переселившегося из Отару. У него и семьи только — жена и маленькая дочка. Живут они, очевидно, весьма мирно и согласно, молятся усердно, работают много; семья производит впечатление хорошей христианской семьи, для которой труд не тягостен. Кроме того, Иона весьма умный и понятливый человек, любит и книжку почитать, любит и о вере, рассуждать и не стыдится эту веру обнаруживать перед всеми. Он — самый усердный и самый полезный помощник катехизатору; кажется, главным образом ему и обязана здешняя церковь некоторым оживлением.
Вечером в церковный дом собралось несколько человек. Мы сидели около “хибаци”. Снаружи бушевал ветер, ежеминутно грозя сорвать крышу с нашей убогой хижины или повалить еле державшиеся “сёодзи” (оклеенные бумагой ширмы, которые служат вместо дверей и окон). Неуютно было снаружи, но нам в тесном кружке ничего... Пришел слушатель, работник еще не старый, простой на вид. “Сенсей” решил его крестить в самом непродолжительном времени, сам слушатель тоже просил крещения у о. Николая, низко при этом ему кланяясь. Я его несколько испытал. Отвечает не особенно бойко, но, очевидно, уже верует. Поговорили с ним о вере, о нашем спасении во Христе, о том, как будем жить по смерти. Много говорил и о. Николай. Слушал я, слушал, чувствую, что ничего не понимаю, даже и слова-то как будто незнакомые. Слышу: “Берусона”. Что это за “берусона” такая? Оказывается, о. Николай пустился излагать своему слушателю один из труднейших параграфов “Догматики” Макария об общении свойств в лице Богочеловека. Сын-де не есть Сын, воплотившийся Сын не вышел из Св. Троицы, одним словом говорит: “Берусона” *. Бедный слушатель, в голове которого не могло и мысли возникнуть о таких отвлеченных вещах, сидел, как в чаду, опустив голову и по временам отирая пот. Слышал он прежде о Христе, уверовал, что Он есть Бог, а теперь ему хотели втолковать какую-то “берусону”. К счастью, и христиане скоро соскучились слушать “берусону” и стали кланяться и прощаться. Крещение мы решили отложить до обратного проезда о. Николая, а теперь пока посоветовали слушателю молиться и всячески готовиться к возрождению. Только бы не отпугнула этого простого верующего так некстати выдвинутая “берусона”.
1 persona.
Легли мы спать довольно поздно с решимостью завтра ехать в Куччан, селение в семи ри (около 28 верст).
30 сентября. Утром начали решительно собираться в дорогу: лошадей заказали со светом. Христиане собрались провожать. Правда, расставались не надолго: из Куччана опять вернемся сюда, но проводить все-таки нужно, такой обычай. Сидим час, другой, несколько раз принимались жаловаться на ветер, холод и дождь, а лошадей все нет. “Анко-сан” (молодец) и на этот раз оказался на высоте своего призвания, опоздал часов на пять. Ввиду приближения обеденного часа у моих спутников, о. Николая и катехизатора, заметно ослабло желание выезжать, да и в самом деле было уже поздно, до вечера еле-еле успеем доехать, а христианские дома там рассеяны на многие версты. Остались еще на день здесь.
