Эбби подошла, не отрывая тревожного взгляда от Двейна, и не смогла сдержать всхлип, когда увидела, как он тоже подошёл, хромая. Двейну так не хотелось пугать и расстраивать её, но, как он ни старался, скрыть боль в ноге не получилось. Эбби тоже решила не расстраивать его, поэтому изо всех сил сдерживала слёзы, неотрывно наблюдая за каждым его движением. Её била нервная дрожь, а плечи и руки мелко дрожали.
А дальше началась невыносимая пытка. Находясь в метре друг от друга, они не смели коснуться, обнять… Всё, что им оставалось сейчас – это смотреть друг на друга полными слёз, любви, отчаяния, нежности и боли глазами. Эбби медленно переводила полный боли и нежности взгляд, рассматривая каждый его синяк, каждую ссадину, каждый кровоподтёк. В ответ Двейн смотрел на неё влюблёнными, пьяными от нежности глазами. Ему не верилось, что его девочка стояла перед ним живая. В этой сырой отвратительной камере она казалась ещё более хрупкой и уязвимой. Бледная, дрожащая как листок, она виделась ему сейчас маленькой беззащитной птичкой.
Так и трепетали друг перед другом два оголённых, истекающих кровью сердца, сгорая дотла на беспощадном костре горя и отчаяния. Дрожа всем телом, не в силах оторвать влюблённых взглядов, они невпопад отвечали на вопросы священника. Тот быстро и как-то скомкано завершил церемонию и засобирался к выходу. Скучавший всё это время начальник тюрьмы, оживился и потерев руки, изрёк:
– Ну вот и славненько. Ну и раз праздничного стола не предполагается, – хохотнул он, – попрошу вас на выход.
От его резкого голоса доктор Харрис вздрогнул и передёрнул плечами. Всё это время он не мог оторвать глаз от этих несчастных детей, которые непрошено ворвались в его размеренную давно устоявшуюся жизнь, всколыхнув казалось глубоко похороненные воспоминания его молодости, заставив снова вспомнить и ощутить боль потери любимого человека. И сейчас, глядя на них, он ощутил острую, почти физическую потребность сделать что-то, чтобы дать им проститься, обняться и сказать последнее «прощай». Поэтому он резко развернулся, быстро подошёл к начальнику тюрьмы, и схватив того за грудки, стал оттеснять его к выходу из камеры.
– Мистер Парсон, нам с Вами нужно обсудить одно очень срочное дело, – заговорил доктор, глядя тому прямо в глаза.
Начальник тюрьмы растерялся от такой наглости и застигнутый врасплох, практически не сопротивлялся, отступая к решётке.
– Да что ты? Вы? Что здесь? Да я сейчас вас всех…
Но доктор только усилил напор, буквально выпихнув его за пределы камеры. Парсон уже успел прийти в себя и начал отчаянно вырываться, намереваясь вернуться назад. Мистер Харрис с силой отшвырнул его рыхлое потное тело к стене и прижав его к ней за шею, приблизился к его уху и прошептал:
– Слушай меня внимательно. Пять минут, дай им всего пять минут, проститься.
От такой наглости и злости начальник тюрьмы выпучил глаза и уже набрал в лёгкие воздух, чтобы ответить, но доктор его опередил:
– Иначе, сам будешь штопать своих «постояльцев», когда у твоих придурков снова руки зачешутся или, – он со злостью выдохнул, – или будешь их сразу хоронить. И…
– Денег нет, – неожиданно выпалил начальник тюрьмы. – Деньги я не верну. Просил венчание, вот и получи, что хотел. Я всё выполнил, как договаривались.
Доктор в первые секунды оторопел от неожиданности и ослабил хватку. Воспользовавшись моментом, начальник тюрьмы отпрыгнул в сторону и испуганно озираясь, выпалил:
– Чёрт с вами. Пять минут. И чтобы духу вашего тут не было.
– И Парсон, чтобы ни одного волоса с его головы не упало. Ты меня знаешь.
– Да кому нужен твой полоумный? То-то смотрю, как ты за сынка надрываешься… когда же его уже отсюда на каторгу-то погонят? – он злобно сплюнул и попятился по коридору, чуть не упал, споткнувшись об охранника, чертыхнулся и зло прошипел, – Выкините их через пять минут отсюда, и чтобы ноги их тут больше не было, – и быстро ушёл.
Доктор тяжело дышал, он сам не ожидал от себя того, что только что сделал. Но он выторговал им пять минут, пять бессмысленных для кого-то и таких бесценных для них минут. Пытаясь унять, охвативший его вихрь чувств, он тихо отошёл в конец коридора, не желая вторгаться в их интимный наполненный только друг другом мир.
***
Несколько секунд они так и стояли, замерев и не дыша. Двейн протянул к ней дрожащую руку, а Эбби, опомнившись, наконец бросилась к нему в объятия. И в тот же миг оба задохнулись от охвативших их чувств и эмоций. Дыхание сбилось, а сердце выскакивало из груди. Эбби прильнула к нему всем телом, обняла, прижимаясь к его груди и слушая, как бешено бьётся его сердце. Двейн в ответ крепко сжимал её в своих объятиях, зарывшись в копну её волос и жадно вдыхая родной аромат, нежно гладил её по спине, из последних сил сдерживая слёзы. Эбби, державшаяся до конца, всё-таки сдалась и разрыдалась в его объятиях.
– Ну тише, тише, моя девочка, – задыхаясь, еле слышно севшим от чувств голосом прошептал Вей.
