Николай вышел из себя в конце третьего периода, когда до окончания матча оставалось чуть больше сорока секунд, а счет на табло был 4:2 в пользу «Снежных Барсов». Когда пятерка на льду сменилась и ему дозволено было выйти на площадку, Литвинов не пожалел сил, чтобы впечатать соперника в борт настолько сильно, насколько возможно. Коля подловил момент, когда тот перекатывался в среднюю зону, и, перекинув его через себя, отправил пантеровца в борт. Опекун с треском приземлился на лед и откатился к краю площадки. Трибуны охватил раскат недовольного топота: фанаты соперников негодовали.
Арбитры игру не остановили, так как сочли это силовым приемом, вписывающимся в рамки. На «Минск-Арене» фанаты «Снежных Барсов» радостно запрыгали, поддерживая Литвинова. Шарфы и плакаты, как по щелчку, сравнялись в одной линии. По секторам раздался звук от дудок и барабанов. А вот болельщики «Пантер» закричали в рупор:
– Матрас[10], купи очки! Штраф! Штраф! Штраф!
Однако неудовлетворенные возгласы фанатов «Пантер» не заставили арбитров пересмотреть свое решение: игра продолжалась. Когда пантеровец оклемался, то настиг Николая и начал драку. Краги соперника упали на лед, а оголенные кулаки принялись выбивать клюшку из рук Литвинова. Коля попытался оттолкнуть соперника, но тот вцепился в него мертвой хваткой. Клюшка выпала из рук. Пантеровец с дикой яростью взглянул в глаза Николая и, зацепив его шлем, локтем ударил в нос. Арбитры свистком остановили игру и вклинились в драку, чтобы разнять игроков.
Николай, одной рукой вытирая сочившуюся из носа кровь, а другой подбирая со льда клюшку, подкатил к борту. Нащупав задвижку, открыл дверцу и вместе со спортивным врачом направился к выходу. Кровь из разбитого носа капала на темную джерси, пропитывая ткань. Но это волновало его меньше всего. Он знал, что пантеровца накажут штрафом за развязывание драки. Как бы ни сложились оставшиеся двадцать секунд матча, «Барсы» все равно одержали победу.
– Ты как? – спросила Евгения Александровна, когда они зашли в медкабинет.
– Я в порядке.
Ковалева кивнула, поверив его словам, и принялась обрабатывать разбитый нос. Остановив кровь тампонадой, осмотрела его с разных сторон, чтобы убедиться, что он не сломан. К счастью, толчок локтем вызвал только носовое кровотечение.
– Повезло, что вас успели вовремя разнять. Иначе боюсь представить, что было бы, – сказала Евгения Александровна, убирая медикаменты в шкафчик. Она обернулась, когда в дверь постучали, и тонким голосом сказала: – Входите.
Николай повернул голову в сторону двери и заострил внимание на ручке, которую неуверенно сжимали и отпускали. Кто-то явно испытывал сомнение.
– Входите, – чуть громче выдала Ковалева, хотя была уверена, что ее услышали и в первый раз.
Дверь распахнулась – и на пороге показалась Костенко. Она бросила рассеянный взгляд сначала на Литвинова, а затем на врача. Пальцы рук судорожно перебирали плотный ремень, на котором висел фотоаппарат.
– А, Аня, проходи, – учуяв ее волнение, сказала Евгения Александровна. – Пришла узнать, как чувствует себя наш капитан?
Костенко кивнула и, закрыв за собой дверь, подалась вперед.
– Ничего серьезного. Привыкнешь к такому еще. – Ковалева подошла к двери и бросила напоследок: – Я отлучусь на пару минут, а вы пока поболтайте.
Литвинов, крепко упершись ладонями в кушетку, смерил Костенко любопытным взглядом. Странно, что именно пресс-секретарь решила узнать о его самочувствии, а не кто-либо из команды. Он похлопал рукой по кушетке, приглашая ее сесть. Аня повиновалась. Присев рядом, пробежалась глазами по его лицу, остановившись на разбитом носе.
– Сильно больно? – как-то неуверенно выдала Костенко.
Николай ухмыльнулся, отвернув голову в сторону двери. Ее глаза отливали сожалением, которое он не терпел больше всего на свете. Жалость – худшее, что можно ощутить.
– Терпимо, – сказал Коля. – Не стоило так волноваться из-за моего разбитого носа. В хоккее всякое бывает. И то, что случилось сегодня, лишь цветочки. – Он опустил взгляд в пол и заметил, как Аня подергивает стопой. – Как твой голеностоп?
– Боли практически нет. Спасибо.
Это слово застарелой болью откликнулось в сердце. Образ Александра Юрьевича снова всплыл в его сознании. Вспомнилось далекое детство. Пикник за городом. Яркие солнечные лучи играют на лице матери. Летний ветер раздувает полы легкого хлопкового платья из белой ткани. Ее золотистые локоны струятся по ровной спине, а голубые глаза устремлены на него и на отца. Вета лучисто улыбается и нежно касается щеки Александра Юрьевича. «Спасибо тебе за все, Вета. В особенности спасибо за такого сына». Это было последнее спасибо, которое Николай слышал от отца.
Скрипнула дверь. В проеме показалась курчавая голова Евгении Александровны. Фрагмент из детства растворился, словно ничего и не было. Литвинов сглотнул скопившуюся в горле слюну и, привстав с кушетки, сказал:
– Нам пора.
