Однако в жизни племени были не только радости. Однажды мне довелось наблюдать очень печальную сцену. С дерева сорвался один из соплеменников. У него был открытый перелом бедра. Беднягу положили на охапку сухих листьев. Он мелко дрожал. Все племя собралось вокруг него. На лицах было написано сострадание. Через несколько минут один из мужчин наклонился над раненым и прикоснулся к его шее. Тот затих. Навсегда. Все также молча разошлись по своим делам, а тело куда-то унесли. Это не было жестокостью. Просто кочевая жизнь не позволяла племени иметь в своем составе немощных. Они могли составить угрозу жизни всего племени. Здесь самым непонятным оставался вопрос: почему они спасли меня, а не оставили умирать. Ответа я не нашел.
Другой случай мог кончиться еще более трагично. Племя было на марше. Как всегда, оно избегало открытых мест, но здесь надо было пересечь безлесный промежуток между двумя склонами гор. Места были дикие, и ожидать появления опасности особенно не приходилось, но она появилась совершенно неожиданно в виде открытого джипа с четырьмя пассажирами. Он спускался вдоль обрыва навстречу нам. Встреча с ним не сулила ничего хорошего. Пассажиры уже держали в руках автоматы. Племя, как всегда в случае опасности, замерло в неподвижности. Такой прием был эффективен в лесу, но совершенно не годился на открытой местности, где все племя было видно, как на ладони. Надо было всем бежать врассыпную и прятаться в лесу. Я понял, что пришел мой черед спасать моих спасителей и взял в руку пистолет, но обстановка вдруг резко изменилась. Там, где только что был обрыв, появился пологий поросший травой склон, а прямо перед джипом разверзлась пропасть. Еще через секунду все встало на свое место, но водитель успел круто повернуть руль, и машина полетела в пропасть. Племя еще раз показало, что оно совсем не так беззащитно, как казалось на первый взгляд.
Племя снова пришло в движение и вскоре скрылось в лесу, где начался не то завтрак, не то обед. Мне было не до еды. Я уселся под деревом и задумался. Около меня устроился один из соплеменников. С ним я общался чаще, чем с другими, пытаясь хоть как-то освоить их язык. С одной стороны, он казался мне страшно примитивным и невыразительным, а, с другой, все слова, которые мне удавалось выучить, меняли свои значения в зависимости от контекста и чуть ли не от времени суток. Любые мои попытки произнести что-нибудь на их языке вызывали у соплеменников добродушный смех и только. Но сейчас мне было совсем не до смеха. Проклятый джип стоял перед глазами. Быть может, люди в нем и не замышляли ничего плохого, а оружие взяли на изготовку из предосторожности. Они ведь видели перед собой не одного-двух человек, а целую сотню. Что теперь скажешь.
Сидящий рядом со мной соплеменник, казалось, слушал мои мысли. Он показал рукой вверх, я посмотрел туда и сквозь ветви увидел парящую в небе птицу. Она скрылась из виду, а на ее месте вдруг появилась фигура человека, которая тут же исчезла. И тут я понял. Они владеют телепатией от природы. Попав сюда, в племя, я ни разу не попробовал включить свой телепатический канал. Он не был для меня естественным. Для его использования требовалось усилие, которое я считал ненужным в этой обстановке. Окружающий меня мир племени сразу расцвел красками и образами. Они интенсивно общались между собой, а я все это время пытался выучить язык, которого просто не было. Телепатическое общение было гораздо более глубоким способом передачи мысли, чем речь. Это я понимал и раньше, но теперь становилось ясно, что он способствует и иным общественным отношениям, в которых может развиться и существовать коллективный разум. Племя становилось для меня примером, моделью таких общественных отношений. Сколько же времени я потерял напрасно.
Однако эйфория вскоре прошла. Конечно, способ межчеловеческого общения может оказывать влияние на жизнь и структуру общества, но совсем не обязательно положительно. Если телепатический способ общения и был когда-то всеобщим достоянием, то он уступил свое место речи, причем повсеместно. Речи и письменности, что немаловажно. Образы образами, но их в алфавит не уложишь, хотя иероглифы и могли стать формой письменного отображения информации, передаваемой телепатическим способом. Вопрос, безусловно, заслуживает глубокого исследования, но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас надо постараться собрать как можно больше информации, и только.
Соплеменники легко шли на контакты и охотно делились своими знаниями. Не менее охотно они выспрашивали и меня, причем разговор далеко не всегда был персонифицирован. Если собеседник находился рядом со мной, то ответ я получал от него, но стоило задать вопрос, стоя в нескольких метрах от него, то понять, кто тебе отвечает, было уже невозможно. Иногда казалось, что ответ полностью обезличен – он подготовлен тем самым коллективным разумом, что привиделся мне, когда я понял язык племени.
