На тот момент я никогда не был в США, но очень много читал об этой стране. Я очень люблю американскую литературу. Хемингуэй, Джек Лондон, Стейнбек, Скот Фицджеральд, Фолкнер были моими любимыми писателями. А «Над пропастью во ржи» Сэлинджера я перечитывал несколько раз. Читая их книги, я понял, что американцы – необыкновенный народ. А Америка – великая страна. Пройдет совсем немного времени, и мне удастся убедиться в этом воочию. Еще когда мы стояли в Монреале, наша библиотекарь Лина, молодая высокая женщина с лунообразным лицом, библиотекой которой я пользовался, чтобы перевезти свои рубли, попросила меня написать заметку о выставке. Обратилась она именно ко мне, скорее всего, потому что я был ее самым постоянным читателем. Статью я написал, но не о выставке, а о подростке, которого я наблюдал в Луна-Парке, представляющего собой что-то совершенно невообразимое. Наш Кировский парк отдыха был жалким зрелищем по сравнению с ним. Особенно вечером, когда вспыхивала иллюминация и яркие прожекторы освещали аттракционы и толпы посетителей. Громкая музыка, шум голосов, крики восторга и ужаса любителей острых ощущений на взмывающих прямо в небо огромных качелях, на вращающихся с огромной скоростью, чуть ли ни параллельно земле, каруселях и, конечно же, на падающих с огромной высоты и сразу же взмывающих вверх Русских горках, которые у нас в России называют Американскими. Гуляя по парку, я обратил на этого мальчишку внимание, потому что встречал его около каждого аттракциона, но ни на одном из них он не катался. Для эффекта я написал, что вечером видел его уже в метро, возвращающегося домой. Он задремал на сиденье, и из его раскрывшейся ладони выпала монетка, которую он так и не потратил. Какой же я тогда был сентиментальный! Да и вообще, вспоминая все свои первые пробы пера, я вижу, что все они были невероятно слащавыми. Помню свои первые три очень коротких рассказика. Первый – о войне, о которой я понятия не имел. Второй – о мальчишке в марокканском порту Касабланка, жившем в огромной коробке. Третий – о старом русском эмигранте, приходившем к нашему судну со своим складным стульчиком. Потом я начал писать повесть о ленинградском беспризорнике, которого приютил шеф-повар торгового судна. Написав первую главу, я дал почитать ее Илье Штемлеру, который впоследствии стал моим литературным крестным отцом. Тогда же, прочитав начало моего опуса, он спросил у меня:
– Данька, ты плаваешь?
– Да, – удивленно ответил я.
– Ну вот и плавай.
На этом с творчеством я покончил. Так что заметка для стенгазеты была с тех пор моей первой литературной попыткой.
И еще в заключение о Монреале. За несколько дней до отхода я решил купить себе зимнюю куртку. Бродя с курсантами по магазинам, я зашел в один с виду дешевый магазин верхней одежды. Увидев понравившуюся мне куртку, я попросил, скорее всего, хозяйку магазина мне ее показать.
– Вы говорите по-русски? – протягивая мне куртку, с сильным акцентом спросила у меня женщина.
– Да.
– А у вас в стране по-прежнему антисемитизм?
– Что значит, по-прежнему? – не очень убедительно возмутился я. – Я сам еврей. И закончил мореходку. А сейчас офицер морского торгового флота.
– Это ни о чем не говорит.
– А мой отец – главный режиссер театра.
– Это тоже не говорит. А в правительстве у вас есть евреи? А в городе есть начальники евреи? А сколько у вас синагог в Москве? Не надо отвечать. Я сама знаю. Берите эту куртку. Она вам к лицу. Я задешево продам.
Куртка действительно была отличная, и я ее купил. Уходя из магазина, я подумал, а что, если бы я был один. Без курсантов. Сказал бы я ей правду? Но вместо того, чтобы самому себе на это ответить, я предпочел об этом забыть.
В Ленинграде мы пришвартовались в пассажирском порту под звуки училищного оркестра. Руководил им, конечно, Меерзон. Потом он поднялся ко мне в каюту, и мы выпили за все хорошее.