— Приметы ее уж больно общие. Ну, женщина, ну, красивая женщина, — Горюнов достал пачку сигарет, поставил перед своей тарелкой — тем и утешился ненадолго. — Татуировка вот только. Как думаешь, могла дочка такого чиновника нанести татуировку? Что это означает?
— Ничего. У некоторых иракских семей в традиции. От бедуинов пошло. Им цыгане татуировки делали. На лице женщинам, на руках, на животе, на груди. Была у меня одна дамочка… Ну что ты смотришь с осуждением? Моя Бадра погибла к тому времени. Надо же было мне устраивать как-то личную жизнь. Так вот у девицы той на животе была цепочка геометрических фигур.
— Давай не твоих дам вспоминать, а припомни-ка ты, как она выглядела, когда ты ее видел? Опознать сможешь?
— Джанант? Видел только маленькой. Хотя опознать, вероятно, смог бы. Давай-ка я озадачу моих ребят. Пускай осторожно разузнают в кругах ДАИШ о нашей девушке. Кто что слышал? Наверняка земля слухами полнится. Где она обитает, чем дышит. Алим у меня заскучал без дела. Его то ваши бомбят, то сирийцы. Только успевай уворачиваться. Он, конечно, парень верткий, искусству этому научился еще под моим началом в военной контрразведке. И все же я подумываю его забрать сюда. Вот будем с ним тут пастис попивать, шары на бульваре кидать. Станем добропорядочным французскими старичками.
— Охо-хо! Вы будете до конца жизни иракскими офицерами. И вас за километр видно, кто вы есть. А среди французов затеряться не вы одни жаждете. Сегодня натолкнулся на старого знакомого из ДАИШ, с которым бок о бок воевал в Сирии. «Увидеть Париж и умереть» — есть в России такое расхожее выражение. Только эти мои «знакомые» не просто хотят тут умереть, но и потащат за собой массу парижан.
— А что вам дался Пакистан? Вот уж ради кого я бы не ударил пальцем о палец, — Тарек выпил еще пастиса. — Что же за гадость эта микстура!.. Пакистан принял сторону Ирана, а во время войны в Персидском заливе так и вовсе воевал против нас.
— Насколько мне известно, многие пакистанцы поддерживали захват Кувейта Саддамом. И кстати, не полезли они к вам и в 2003 году.
— Просто испугались таких, как я и мои коллеги из армии и разведки, перешедших на нелегальное положение и долбивших американцев. Мы бы и им дали прикурить.
— Мы с тобой ведь еще были в Багдаде, если память мне не изменяет, когда иракцы подписали с пакистанцами оборонный пакт, — напомнил Горюнов. — Теперь у вас мир, дружба, любовь. Нефть льготную вы поставляете пакистанцам. Чего ты, хабиби, сердишься? Лучше бы рассказал мне, как вы работали по Пакистану. Любопытство гложет, знаешь ли.
— Уймись! Выпей лучше этой анисовой микстурки и отправляйся домой. В Москву, в Москву! — вдруг выдал чеховскую фразу Тарек.
Он несколько десятков лет назад приезжал в Москву в рамках программы обмена опытом. Уже после того, как Горюнов его завербовал, полковник ему рассказывал, что в столице СССР кагэбэшники таскали их группу офицеров по театрам, наверное, чтобы отвлечь внимание от секретов, которыми не стремились делиться с иракскими коллегами. Зато Тарек познал секреты постановок чеховских пьес.
— Я-то уеду… — Горюнов постучал сигаретной пачкой по столу, повертел ее в длинных пальцах. — А ты так и не порадуешь старого друга информацией?
— Как мы работали по Пакистану? — Тарек покачал головой. — Мы же с самого начала договаривались, что против Ирака я никакой информации давать не стану, хотя бы и устаревшей. Даже если это уже не та страна, в которой я родился, за которую воевал с персами…
— Оставь патетику для слабонервной публики. Я тебя про девицу спрашиваю. И кстати, ты так и не ответил про татуировки… Ее семья состоятельная, как я понимаю, люди образованные, с чего она увлеклась старыми бедуинскими традициями? Тем более, в ДАИШ наколки не в почете. У радикальных-то мусульман…
— Ты жил в Ираке и так и не понял, — вздохнул Тарек, — что ни образование, ни самое изысканное общество, в котором мы вращались, не отменяют племенные условности и традиции. Они слишком сильны. Тем более во времена Саддама-сайида мы не были такими уж рьяными мусульманами. В светских рамочках.
— У каждого они были свои? — догадливо уточнил Петр. — У кого-то пошире, у кого-то поуже? Ты же рассказывал, что твоя жена была очень набожная?
— Хаджа Бадра, — произнес Тарек, грустно улыбаясь. Он тронул ворот рубашки, под которой на цепочке висел офицерский жетон погибшего сына. Это все, что осталось у Тарека от прошлого, от семьи, которой в одночасье не стало. — Бадра была такой. Но и Хануф воспитана в строгости. А у тебя жена набожная?
— Смотря с какой стороны посмотреть, — хмыкнул Горюнов. — Ты лучше сосредоточься на нашей Джанант. Да-да, теперь нашей. Первое, — он выложил на салфетку пустую раковину от улитки. — Установить ее личность. В самом ли деле она дочь того самого Захида, — Петр поднял руку в предостерегающем жесте. — Я понял твою точку зрения. Ты уверен, что она его дочь. И все-таки. Нужны доказательства. Желательно заполучить ее биографию, где родилась, где училась, с кем…
— Ну, допустим, — кивнул Тарек.
