Она принюхалась. Запах табачного дыма от его вонючей сигареты навязчиво вползал в комнату, смешиваясь с запахами города — бензиновыми выхлопами, неспособными забить тревожный аромат моря и кораблей, бьющих винтами в нетерпении, готовых выйти из порта Латакии, устремясь в свинцовую дымку рассвета, к горизонту.
От боевиков в Идлибе она слыхала, что порт в Латакии сейчас хоть и под санкциями, но контролируется сирийцами совместно с французами. Обучаясь в Сорбонне она еще тогда поняла, что «лягушатники», как и итальянцы — ребята ушлые, свою выгоду нигде не упустят. Но теперь иранцы хотят взять в порту власть, чтобы спокойно водить через него свои суда. Это бесило даишевцев. Разрабатывались планы диверсий в порту.
Она подошла к открытой балконной двери, прислушалась. Ей почудилось, что она слышит его дыхание. «Как сторожевая собака, шелудивый пес», — подумала она о нем с ненавистью.
— Я хочу поговорить, — громко произнесла она, прижавшись лицом к решетке, щеки стиснули железные прутья, пахнущие ржавчиной, кисло и уныло.
— Разговор имеет смысл тогда, когда собеседник способен хоть что-нибудь сказать вразумительное, а не будет мямлить: «Я не знаю, не скажу», — раздался в ответ хрипловатый голос Горюнова.
— И все же стоит попробовать.
Через минуту дверь комнаты открылась, и Петр остановился в дверном проеме, прислонившись к косяку.
Джанант сидела на кровати, не встала и не подняла голову, словно разглядывала геометрический узор на кафельном полу. Петр не торопился подходить ближе, опасаясь, что она может броситься на него. Вред вряд ли причинит, но может оцарапать лицо, как дикая лесная кошка.
— Хочешь говорить? Ладно, надо подбросить тебе тему. Давай вернемся в твое безмятежное детство. Вы жили в хорошем доме в Зеленой зоне Багдада. Просторный особняк, званые вечера, именитые гости, иностранцы… Ты помнишь одного из таких гостей, очень похожего на Саддама Хусейна?
— Многие тогда подражали Саддаму Хусейну. Тебе ли не знать, раз ты так хорошо знаком с нашим багдадским бытом, — пожала она плечами и было похоже, что она говорит правду.
Горюнов достал фотографию из кармана. Старую фотокарточку, которая хранилась в архиве КГБ еще в те времена, когда молодой офицер Мухабарата Ясем Тарек приезжал в Москву в группе других офицеров в рамках программы обмена опытом. Именно эту фотографию Горюнов показывал самому Тареку, когда вербовал его в Багдаде в задней комнате старой цирюльни, расположенной в центре города.
Петр повертел ее в пальцах, но все-таки решился показать Джанант. Если она и помнила Тарека, то в таком, или почти таком возрасте. Современное фото демонстрировать ей не стоило — зачем светить агента, к тому же он изменился, разве что все те же саддамовские усы.
Несколько секунд она смотрела пристально на фото, не узнавая, но вдруг карточка в ее руке дрогнула едва заметно, это не осталось без внимания со стороны Петра. Джанант вспомнила, но старалась не показать этого. Вернула фотографию.
— Кто это?
— Да ты ведь знаешь. Во всяком случае, он прекрасно помнит тебя маленькой девочкой. Когда ты вспомнишь, тогда и будет смысл продолжить наш разговор, — Горюнов сделал вид, что собирается уйти.
— Погоди-ка, я припоминаю. Он кажется служил в ССБ, одно время был личным охранником Хусейна, не так ли? В чем ты хочешь меня уличить? Его многие знали, мельком видели в репортажах новостей рядом с Саддамом.
— Вспоминай еще. Ты слышала наверняка о нем и позже, после вторжения янки, — Петр отступил в коридор, но Джанант не хотел провести остаток ночи в мучительном неведении.
— Знаю, знаю я его. Это Ясем Тарек! А после вторжения…. Да, слышала я о нем. Какая-то подозрительная группа сопротивления. Он собрал сомнительных типов, под сомнительными лозунгами, желая восстановить то, что восстановить уже было невозможно. Они ловили воздух.
— Что еще? — проявлял пока непонятную Джанант настойчивость Горюнов. — Он ведь охотился на твоего папашу? Ну-ну, хабиби, я же вижу этот все понимающий взгляд. Охотился, охотился… Только как думаешь, почему?
Горюнов всматривался в ее бледное лицо, пытаясь понять, не просчитался ли он в главном, не знает ли Джанант обо всей подноготной своего отца.
Тарек еще в Париже упорно настаивал, что девчонка не может быть в курсе дел Захида. Манипулировать всегда удобнее, когда тот, кем манипулируют, остается в счастливом неведении о большинстве деталей и фактов, из которых складывается объективная действительность. Шоры на глаза и торба с сочным овсом на морду. В данном случае овес — это обещания о райских кущах после героической смерти на тропе войны. И в это никак не вписывается ни предательство Саддама Хусейна, ни, уж тем более, контакты с американскими спецслужбами.
Никогда не было в истории человечества большего мошенничества, чем обещание рая в уплату за подвиг. Никто не может проверить, что там, за пламенем взрыва.
