Джанант закусила губу. Она не могла не чувствовать, не могла не подозревать. Просто всегда гнала от себя эти догадки. Услышанные обрывки разговоров отца по Скайпу, его действия, иногда казавшиеся ей непоследовательными, странными, нелогичными. Но если посмотреть на них под другим углом зрения, возникает иная логика. Алгоритм, предложенный ей Макином, многое проясняет. То, о чем не желала думать. Ей достаточно было собственной веры в то, что она нацелила все свое существование на благо людей ислама, на благо своей страны, попранной американцами и их подельниками из ряда европейских стран. Но теперь эта вера сильно пошатнулась. Словно до сего дня она сидела в запертой комнате, без внешних воздействий на ее веру, а теперь дверь приоткрыли, и до нее стали доноситься аргументы против.
Взглянув на запертую дверь комнаты, Джанант усмехнулась. Выходило, что она стала более свободной и осведомленной тогда, когда по-настоящему оказалась взаперти, в неволе, в плену у дерзкого и, скорее всего, лживого Макина.
Он в самом деле верит, что она не может не знать о подноготной отца, поскольку фактически и сама выполняет задания церэушников. Макин усомнится в ее умственных способностях, если она заявит, что не в курсе отцовских дел и все ее устремления нацелены на благо халифата. Более того, он, может, и охотился за ней в надежде выведать планы американцев.
Джанант снова стало страшно. Пришедшее облегчение и чувство относительной безопасности были недолгими. Стало еще хуже. Теперь ее терзала мысль, не был ли ее захват нацелен лишь на то, чтобы через нее выйти на церэушников, которых она и в глаза не видела. Отец никогда не стал бы с ней делиться этой привилегией.
Да, именно привилегией. Она только сейчас это осознала, что подавленный донельзя отец в тот год, когда они скрывались в казармах у дяди, вдруг словно окрылился, и то, что Джанант восприняла за огонь борьбы с захватчиками, возникший в его черных, как у дочери глазах, был всего лишь огонь наживы и собственной значимости. Она вдруг ощутила неприязнь к отцу, которого, как ей всегда казалось, боготворила.
Но это просто обстановка в ее окружении способствовала такому восхвалению его. Захиду пели гимны все, начиная с матери, брата, коллег, приходивших в гости, кончая прислугой и продавцами в близлежащих магазинах, преисполненными гордости, когда к ним заходили члены семьи Захида. Это всегда было в Ираке, может, со времен английского хозяйствования в их стране — тут превозносились сперва англичане и они же глухо ненавиделись в разговорах дома и во дворе, затем восхвалялись те, кто смог стать доверенными лицами англичан и вообще иностранцев, затем чиновники Саддама и люди образованные.
Бедуины, а у них в крови оставалось это, кочевое, племенное, сидевшее в подкорке, уважали людей образованных. Бывшие изначально язычниками бедуины отличались идолопоклонничеством. Находясь в Тикрите у родственников, Джанант, чувствуя родство с бедуинами, с их традициями, нашла старуху из их родни, у которой на лице были нанесены ритуальные татуировки и упросила сделать ей похожие на запястье. Девчонке исполнилось тринадцать лет, и она испытывала горячее желание самоутвердиться, будучи подавленной дома, в семье, да и в школе. Нет, у нее и мыслей не было о бунтарстве, ничего подобного феминистским настроениям, просто хотелось чего-то романтического, неизведанного, наверное потому, что дома была слишком большая библиотека, доступная ей, и отнюдь не богословские трактаты, а французская и английская классика. Отчасти романтическим настроем было обусловлено и ее увлечение медициной, хотя она долго считала это греховным занятием для девушки и вообще для мусульманки.
За татуировки ее избил отец, когда увидел. Но хотя бы не заставил их свести. Они от духов и сглаза, считалось, что обеспечивают защиту на войне. В тринадцать лет она уже думала о войне, мечтала о ней, ей хотелось быть героиней. Пять лет как окончилась ирано-иракская война. Истории, фильмы, рассказы ветеранов, — все это будоражило воображение. Тогда ей было тринадцать…
Ныне Джанант на грани того, чтобы стать предателем своего народа, отнюдь не героиней.
Если речь только о том, насколько она осведомлена о работе отца с американцами, насколько сама вовлечена в процесс, то Макин от нее ничего не добьется. И что тогда? Ее ликвидируют? Как это будет? Может, единственный шанс остаться честной, принципиальной — покончить самоубийством и по возможности утянуть за собой как можно больше врагов, неверных… Раздобыть бы гранату. Усыпить бдительность своего стража и взорваться хотя бы с ним вместе… Но назвать его неверным после того, как вместе с ним совершила салят, как-то язык не поворачивается.
