Как только начались все эти неприятности с бомбежками и беготней с места на место, Джанант уже тогда подумала, что следует быстро вернуться в Ирак, не дожидаясь худшего, но ее словно что-то удерживало, и это не были объективные причины. Просто апатия напала по отношению ко всему и, в особенности, к своему будущему. Сейчас, лежа на кровати в конспиративной квартире в Латакии, она начала ясно видеть, что будущего у нее нет и не было. Один и тот же замкнутый круг, в центр которого, рано или поздно, как в «яблочко» мишени, прилетела бы ракета, граната, пуля, и Джанант унесло бы с орбиты этого круга в черную бездну. И все больше приходила убежденность, что там, за пределами круга, ее не ждут райские сады.
Абдуссалам ее и сдал? Но он давний, проверенный боями и временем командир. Несомненно кто-нибудь из его группы. Там много всякого сброда.
А что если этот Алим? Он сопровождал их группу почти все время, навязавшись, чтобы пообщаться с родственницей. Что Джабира ему рассказывала? Она вообще девица недалекая, разве что драться и стрелять хорошо умеет или… умела. Они ведь остались в толпе беженок, не попытались ее выручить. Это и подтверждает, что она предала, а может, и другие тоже. Расспросить бы Джабиру с пристрастием, о чем она болтала со своим родственничком? Семейные дела Джанант она отчасти могла знать. И о том, к примеру, что хозяйка училась в Сорбонне. Но про Тикрит и казармы с ней разговор никогда не заходил. И все-таки, зацепки она могла дать, пусть и невольные, а люди, более ушлые, раскрутили все, добрались и до казарм, и до того дома.
«Дядя, ну конечно, дядя! — застонала Джанант. — Дядя Закир, слабоумный дядюшка, не так уж он плох, если разболтал столько. Он всегда не любил отца. Хотя, кто его вообще любил?»
Она вспомнила невысокого плешивого отца, изображавшего набожность только на людях и славословившего без устали Пророка. Замечая вопрос в ее глазах, он однажды сказал, что это не от неверия, а от того, что во времена его юности общество было наиболее светским. Хотя дома оставались патриархальные нравы.
Вообще, отец с Джанант мало что обсуждал, только приказывал. Но в случае веры счел необходимым ей объяснить, чтобы не порождать сомнений в ее душе. Ему нужен был помощник без страха и упрека, да практически рыцарь, Жанна д’Арк, переполненная верой, готовая пойти на костер. Может, он и уготовал ей жертвенную судьбу? И это, в конечном счете, прибавило бы ему веса в кругах даишевцев и в глазах американских хозяев. Еще бы, собственную дочь не пожалел для успеха дела, во имя Аллаха.
Джанант еще долго ворочалась, все более обретая уверенность в правоте страшных, тяжелых слов Макина о предательстве отца.
Она уснула тяжелым сном, в котором прокручивались кадры из жизни в казарме в Тикрите и в том доме. Она бродила по двору и даже слышала шарканье мягких туфель по каменным плиткам двора, с таким же звуком тикали часы в одной из комнат дома, где на стене, белой и пустой, висели только старинные часы в деревянном корпусе, порченном термитами. Затем воцарилась гнетущая тишина, словно время остановилось или только лишь часы, а может, жизнь Джанант остановилась. А потом перед ней возникли голубые глаза Макина, напряженно глядевшие на нее. Пристально, слишком пристально. Джанант проснулась.
Макин стоял в дверном проеме и смотрел на нее. Словно и не уходил вчера. Джанант натянула одеяло до подбородка, боясь шелохнуться.
— Время салята, — напомнил он, — поторопись.
И они снова молились вдвоем, а затем сели завтракать. Макин дал ей хлеб, намазанный джемом, и только после сделал бутерброд себе. Ей понравилась его забота. Она редко сталкивалась с таким отношением дома. Они за стол с отцом и братом никогда не садились, ели торопливо на кухне или в столовой на женской половине, когда еще жили в Багдаде.
— Ты ведь считаешь, что, если отец якшается с американцами, то и я волей-неволей выполняю их указания. Это не так. Я не уверена, что рассказанное тобой об отце — правда, но… Я уж точно никакого отношения к операциям ЦРУ не имею. Ты мне веришь?
Горюнов кивнул, торопливо допивая чай, взглянул на часы.
— Я так и думал. Только это ничего не меняет. Если ты до сей поры ничего не знала, то это не значит, что теперь не сможешь разузнать. Что ты улыбаешься?
— Почему ты решил, во-первых, что я что-нибудь стану делать в этом направлении? А во-вторых, если отец все до сих пор так умело скрывал от меня, то отчего станет теперь все рассказывать? Да и подслушать, подсмотреть не удастся. Я с ним почти не вижусь. Мне, можно сказать, нет никакого доверия. Я все так же остаюсь на женской половине в то время, когда возвращаюсь домой.
— Домой? — переспросил Петр.
— Мы довольно часто меняем дома. Но я никогда не видела, чтобы к нам приходили люди хотя бы отдаленно похожие на американцев.
