— Теперь, когда ты знаешь, будешь замечать гораздо больше. Ты и вспоминать начнешь то, что, казалось бы, забыла, не придав значения раньше. Нормальное свойство памяти. Я вот тоже иногда вспоминаю подзабытое, хотя и виденное однажды. Скажем, я помню, как в 2003 году разграбили Национальный музей древностей в Багдаде. Причем сами американцы сетовали, что это произошло, обвиняли мародеров. Чего только не похитили! Урукскую вазу, изготовленную пять тысяч лет назад, предметы шумерской цивилизации, золотые украшения ассирийских цариц. Документы сожгли, каталоги. Чести ради надо сказать, что американские ученые предупреждали своих военных, предостерегали, что музеи могут быть разграблены под шумок, а в музеях — бесценные древние вещи, артефакты. Но такое впечатление, что эти предупреждения стали своего рода наводкой для военных. А как удобно прикрыть все свои делишки сообщениями о бесчинствующих мародерах! Артефакты оцениваются в миллиарды долларов, принадлежавших иракскому народу. Ну, впрочем, там и англичане приложили руку. У них большой опыт по разграблению. В египетских гробницах плодотворно «поработали», вывозя драгоценности фараонов.
— К чему ты мне читаешь лекцию? Мы здесь собрались не для этого.
— «Мы» собрались? — И снова его усмешка.
— Ты вовсе не пытаешься быть со мной любезным, словно и не очень-то я тебе и нужна, — Джанант раздраженно резко встала и тут же села обратно под его ставшим холодным взглядом. Глаза Макина словно налились свинцом, который способен утянуть на дно своей тяжестью.
— Вот именно потому, что у меня к тебе деловое предложение, а не руки и сердца.
— Где мои люди? Они меня наверняка ищут.
— Ты имеешь в виду тех трех телохранительниц или остальных, которых ты потеряла раньше?
— Что значит «потеряла»? — Джанант проигнорировала тот факт, что собеседник знает и о группе ее телохранителей-мужчин, нарочно отставших, чтобы не выдать своим присутствием. У проверяющих спецслужб особое внимание привлекали мужчины среди беженцев.
— Девушки твои совершили самоподрыв, когда мы с тобой уехали. И мне это на руку.
Джанант разделяла его опасения по данному вопросу. Если бы ее телохранительницы были живы, они бы рано или поздно передали весточку ее отцу с подробным изложением событий. Видели ли они, как Джанант садилась в машину с незнакомым военным или нет, сказать сложно, однако история становилась занимательной для их службы безопасности. Уже не раз, несмотря на свое родство, Джанант попадала к ним на «беседы» с полиграфом, правда, до сей поры скрывать ничего не приходилось. В случае, если бы ее сдали телохранители, о возвращении и думать не стоит. Она сама поостереглась бы — не отмоешься от подозрений.
Ей до сих пор памятна последняя встреча с безопасником, молодым и борзым. Он даже не давал ей ответить на заданные им же самим вопросы. Едва она начинала говорить, он прерывал ее: «Знаю я, знаю, что ты можешь сказать, все вы твердите одно и то же. Тебе не удастся мне голову заморочить». И все в таком духе. В конце концов, Джанант стала просто отмалчиваться, что вызвало у него еще большую ярость. «Молчишь? Думаешь, умнее других? Именем папаши прикрываешься! Ничего, мы и на него управу найдем». И снова череда идиотских вопросов…
Горюнов посматривал на нее с интересом. Он уже понял, что она, может, сама того не осознавая, или наоборот, все просчитав, начала торг. Петру в данной ситуации надо продолжать ту же линию поведения. Изображать набожность, последовательность, спокойствие, когда внутри все клокочет.
Он назвал это про себя танцем скорпиона и богомола. С иронией воспринимал себя богомолом — молиться приходится по четыре раза на дню. Она же точно скорпион. Того и гляди ужалит. Ударит своим стреловидным хвостом. Яду там, наверное, с избытком. Однако, учитывая импульсивность ее натуры, в ярости она может ужалить и саму себя. Больше всего Горюнов опасался именно такого всплеска. Дай ей только возможность добраться до оружия или гранаты. Она не Зарифа, она не Дилар. Петр все время себе об этом напоминал.
В ИГИЛ не просто фанатизм, а особая циничная форма своего превосходства и панарабизм, возведенный в абсолют, вернее сказать, оголтелый арабский национализм. В халифате арабы занимают господствующее положение, во всяком случае в Ираке. В Сирию уже начал сползаться сброд со всей планеты. Однако арабский язык, язык Корана остается самым ходовым. А это и есть идеал панарабистов — общий для всех арабский язык и культура, включающая в себя ислам, как нечто большее, чем культурное наследие, это система координат, по которой необходимо существовать. Облегченный панарабизм не подразумевает под собой определенной конфессиональной и даже расовой принадлежности. Главное — знание арабского языка. А вот радикальный панарабизм — обязательный ислам. И это основа халифата. Никаких не арабов у власти. ИГ как государствообразующую составляющую определяет только ислам, да еще суннитского толка.
Джанант вернула его от мыслей о панарабизме к делам насущным:
