Единственный человек, которому я всё рассказала, как только приехала, просто ради того, чтобы облегчить душу, конечно же, была Жанна. И самое удивительное в том, что впервые в жизни я не видела подругу ахающей, возмущённой или хватающейся за сердце. Она выслушала историю встречи с моей сестрой с каменным спокойствием, хотя, и казалась несколько ошарашенной. Жанне явно было не по себе, но она не произнесла ни одного лишнего слова. Лишь по окончании моего рассказа, поднялась из-за стола, пару секунд стояла, замерев у окна, после чего сказала:
- Ничего не говори родителям.
А мне захотелось зажмуриться, закрыть уши руками и в отчаянии замотать головой. Другой реакции у меня на эту ситуацию попросту не было. Мне хотелось кричать от несправедливости. А ещё больше мне хотелось забыть. И невольно в моём сознании раз за разом всплывали слова Андрея, что он сказал мне перед расставанием:
- Лучше бы ты ничего не узнавала.
Лучше… Лучше. Возможно, так и было бы лучше! Но я же делала всё из тех самых лучших побуждений. Мне казалось, что нет в жизни хуже участи, чем не знать, что случилось. А оказалось, что ещё хуже и невыносимее – знать. Знать, что тебя предали, бросили, просто не подумали о тебе, что ты оказался не важен.
В понедельник я отправилась на работу, как и договаривалась с Русланом Борисовичем. А за день до этого, в воскресенье у меня случилось новоселье. Отец через знакомых нашёл для меня однокомнатную квартиру, причём в том же районе, в котором я прожила последние пару лет. Тот факт, что я остаюсь в привычном для себя окружении, порадовал меня больше всего. Даже дорога до работы, всё тем же маршрутом, порадовала. Я осознала, что хочу вернуться к прежней жизни, с минимумом переменных, хотя, совсем недавно, в Москве, я себя этим пугала. Возможно, ещё несколько дней назад я была смелее, а сейчас проявляю трусость, но на данный момент я всеми силами пыталась сохранить психическое здоровье с минимумом потерь. Хотела притвориться, что последних трех недель в моей жизни попросту не было. Я ни с кем не встречалась, никуда не ездила, и ничего не знаю. Вычеркнуть из сознания и забыть.
- Не получится, - говорила мне Жанна. – Нужно принять всё, как есть, и разозлиться. Вот тогда забудешь, когда злость всё съест.
- Не хочу злиться, - говорила я. – Хочу жить, как раньше.
Я вернулась на работу, на прежнюю должность, в кабинет, что делила с девчонками. И даже сумела рассказать им историю об отпуске в Москве, у родственников. И даже призналась в том, что я с некоторых пор девушка свободная и одинокая. Вот на эту информацию Лена со Светой отреагировали остро, ахали, сожалели и принялись меня увещевать, заверяли, что я молодая и красивая, и, без всяких сомнений, совсем скоро встречу своего единственного.
- Обязательно на свадьбе твоей погуляем! – оптимистично заявила Света, а я послушно растянула губы в улыбке.
Первая неделя новой жизни показалась мне самой трудной. Я будто привыкала заново и к работе, и к родному городу, обживалась в маленькой квартирке, в которой мне было неуютно и некомфортно. В ней даже мебели почти не было, но к следующим выходным отец привёз для меня диван, собрал шкаф и компьютерный стол. Я разложила свои вещи по местам, повесила новые занавески на кухне, и расставила новую посуду в шкафчики. И, признаться, мне стало легче и приятнее возвращаться в эту квартиру каждый вечер. Не стало такой всепоглощающей тоски. Вот только я никак не могла заставить себя съездить к маме. Разговаривала с ней по телефону, и ненавидела себя за вранье, за притворство. Она рассказывала мне про Ксеню по привычке, о чём-то сокрушалась, выдвигала какие-то предположения, а я слушала её голос и ненавидела себя за то, что молчу. Но как сказать родителям правду – попросту не представляла. И ужасно боялась оказаться с мамой лицом к лицу. С отцом было как-то легче, наверное, потому, что он не вспоминал постоянно про старшую дочку, его больше занимала я и мои проблемы. И от этого мне было теплее и спокойнее. Только однажды отец спросил, точнее, даже сказал с уверенностью:
- С тобой что-то случилось в Москве. А ты скрываешь.
И я испугалась этих его слов. Принялась заверять, что всё в порядке. И, в конце концов, придумала, а, может, и не придумала совсем, оправдание. Мол, глупая, всё-таки страдаю по Андрею.
Отец из-за моих слов расстроился. Заметно расстроился. А я подошла и обняла его, повисла у него на шее, как никогда раньше не поступала, на что у меня никогда не хватало смелости и открытости. А в тот день я это сделала. И даже позволила себе всхлипнуть от жалости к себе, совершенно искренне.
- Это пройдет, папа, - сказала я ему. – Обещаю. Я знаю, что он мне не нужен. Я всё забуду.
- Это будет самым правильным, - проговорил тогда отец. Обнял меня в ответ и поцеловал в лоб.
