По пути в Лету полностью

Может, и так. Но эта тактика дорого стоит творчеству Шукшина – до сих пор его очень многие воспринимают как автора рассказов о «чудиках». Это как ярлык на нём как на авторе. Хотя таких типов у него всё-таки очень немного и, быть может, их заслонили бы другие шукшинские типы, но критики подхватили название одного из рассказов – «Чудик» – и превратили его чуть ли не в литературоведческий термин. А отношение к таким героям у многих читателей (в том числе критиков, писателей), как я заметил, очень негативное.

Рискую показаться нескромным, но тем не менее приведу такой пример.

На обсуждениях своих рассказов в Литературном институте, на семинарах молодых писателей я не раз слышал сравнение их с рассказами Чехова, Шукшина. Поначалу радовался этому, гордился, а потом понял, что меня ругают. Оказывается, для большинства молодых литераторов это очень вредные писатели. Первый сеял пессимизм, неверие в силы человека, второй попросту смеялся над людьми, показывая их юродивыми, теми самыми «чудиками»… «Но ведь это великие писатели!» – пытался поспорить я. «Тем более. Когда талант направлен во вред, это преступление».

Один очень известный и очень талантливый современный писатель из недавних молодых (ему сейчас где-то под сорок), сам деревенский уроженец, в числе своих любимых книг часто называет «Я пришёл дать вам волю» и «Любавиных», и тут же добавляет, что не любит шукшинских рассказов, так как там «юродивые»; не так давно героя рассказа «Микроскоп» он зачислил в дураки…

Героев Шукшина, которых относят к «чудикам», много в реальной жизни. В городах они не так заметны, а в деревнях – на виду. Это не только отдельно алтайский или сибирский тип. Я встречал таких людей в рязанских деревнях, в карельских, в кубанских воронежских; очень много их на Урале. Вообще в деревне обязательны несколько типов людей. В Сибири для каждого из них есть свои названия: «чудики», конечно, «бирюки», живущие замкнуто, крепко, за высокими заборами, без друзей; «глоты», это пьющие, «Алёши Бесконвойные», о которых мы уже говорили, «нищеброды», не имеющие запасов, вечно побирающиеся, занимающие то картошки, то денег… Шукшин в своих деревенских (да и многих городских) рассказах показал нам все эти типы. Ярче других получились те, кого то презрительно, то сочувствующе, то как-то даже с симпатией называют «чудиками».

Деревня – очень замкнутое пространство. Тридцать-пятьдесят дворов. Часто в деревнях на ровном вроде бы месте кипят такие страсти, что Шекспиру не снились. Часто наваливается страшная тоска. И пресловутые «чудики» нередко удерживают людей от того, чтобы переубивать друг друга, повеситься, застрелиться.

«Есть люди, – говорил Шукшин в одном из интервью, – в городе ли или на селе, которые окружающим кажутся странными. Их зовут «чудаками». А они не странные и не чудаки. От обычных людей их отличает разве только то, что талантливы они и красивы. Красивы они тем, что их судьбы слиты с народной судьбой, отдельно они не живут. Их любят особой любовью за эту их отзывчивость в радости и беде. Они украшают жизнь, ибо с их появлением, где бы то ни было, изгоняется скука. Мне хочется рассказать об этих «странных» людях, пример которых учит тому, как жить интересно».

Таковы герои «Микроскопа», «Чудика», «Даёшь сердце!», «Миль пардон, мадам!». Таков и совхозный шофёр Моня Квасов из рассказа «Упорный», не согласившийся с утверждением, что вечный двигатель невозможен и решивший его изобрести…

Название «Упорный», на мой взгляд, символично – Шукшин словно бы показывает, что вопреки критике (а его «чудиков» не только хвалили, но и ругали, чему пример – рецензия Ю. Никишова, о которой у нас уже был разговор в главке «1971») он будет упорно находить таких героев, что они не перевелись, несмотря на уравниловку, насмешки окружающих.