А ведь эти «чудики» для окружающих и вообще для государства не такие уж безобидные. Они то и дело нарушают порядок, пытаются, пусть бессознательно, потревожить устоявшиеся слои: один столяр норовит стать учёным («Микроскоп»), другой добивается реставрации церкви («Мастер»), шофёр лезет в изобретатели («Упорный»), работник пилорамы «срезает» в споре знатных людей («Срезал»)… Вершиной этого типа стал мастер по ремонту телевизоров Князев из рассказа «Штрихи к портрету», который пишет трактаты о государстве, о смысле жизни… В итоге он попадает со своими тетрадками в милицию. Начальник отделения
Но к этому разряду шукшинских героев можно отнести и совсем вроде бы не чудаковатых людей – героя «Сапожек», например, или Веню из «Мой зять украл машину дров!», или Константина из «Пьедестала», Романа Звягина из «Забуксовал». Они вольно или невольно делать что-то не по чину. А это, оказывается, и в советское время было предосудительно. Например, рисуй, как Константин, афиши и вывески, но в живопись – не лезь; положено вашему слою носить резиновые сапоги, не трогай лакированные сапожки; ты механик, поэтому не задумывайся над птицей-тройкой из «Мёртвых душ»; ты невзрачный, малозарабатывающий мужичишка, поэтому не заглядывайся на кожаное пальто…
Эти рассказы формально выглядят как анекдоты, забавные случаи, потому драматизм содержания не выпирает так отчётливо; в дальнейшем, у других писателей эта тема будет рассматриваться «серьёзней». Вспомним хотя бы рассказ «Путёвка на юг» Бориса Екимова…
Есть у Шукшина поразительный и загадочный рассказ с крайне неприметным названием «Версия». Вот там советская женщина «чудит» так «чудит»!.. Можно сказать, тарантиновский сюжет, если бы не был придуман (а скорее всего, взят из реальности) за два десятилетия до появления сценариста и режиссёра Тарантино…
В слове «чудик» слышится добродушие. Но у Шукшина много зловещих «чудиков». В рассказах 60-х годов они ещё редки, но в 70-х их становится всё больше и больше. Вспомним персонажей из рассказов «Крепкий мужик», «Свояк Сергей Сергеевич», «Ноль-ноль целых», «Мужик Дерябин», «Вечно недовольный Яковлев»…
Есть и ещё один тип героев, которых причисляют к «чудикам». Самые яркие из их представителей – Спирька Расторгуев из рассказа «Сураз» и Колька Паратов из «Жена мужа в Париж провожала». Мятущиеся, томящиеся, но не понимающие причин этого неустроя в душе парни.
Позже они появятся у Шукшина как немолодые, утомлённые мужчины, и явный трагизм судеб Расторгуева и Паратова приобретёт несколько саркастический оттенок. Эти себя не убьют, но и от томления не излечатся. Будут долго отравлять жизнь и себе и окружающим.
Такой типаж, например, показан в рассказах 1973 года «Владимир Семёныч из мягкой секции» («ЛР», № 13, 30 марта) и «Психопат» (№ 52, 28 декабря). Они несимпатичны, но вызывают сочувствие, сострадание даже; они сродни Виктору Зилову из вампиловской «Утиной охоты». Вскоре этот типаж станет чуть ли не центральным и в литературе и в реальной жизни «позднего застоя».
Последний год жизни Шукшина стал и пиком его прижизненной славы, признания. В нём стали искать (и находили) черты той личности, которую принято у нас называть «совестью нации».
Проследим, как складывался этот год, последний год Шукшина, в «Литературной России».
В первом номере была опубликована «Новогодняя анкета». Отвечая на вопрос «Какое событие вашей творческой жизни в 1973 году вам особенно запомнилось?», Григорий Бакланов, сказав о личном, добавил:
Спустя два месяца, в № 10 за 8 марта, находим рецензию А. Сконечной «Неспетая песня Егора Прокудина» на фильм «Калина красная».
Рецензия, что называется, дежурная, осторожная, построенная на пересказе фильма. Лишь в финале мы слышим голос автора: «
