Я закусила губу, пальцами нежно погладила живот, до сих пор не веря, что это правда. Это одновременно была и самая радостная новость в моей жизни, и тяжёлая оттого, что я всё ещё держала её в секрете, не сказав никому, хотя тот самый срок в 12 недель истёк уже чуть больше недели назад.
Рождество я встречала вместе с Кейт и Кортни. Мы пекли имбирное печенье, пили безалкогольный глинтвейн и смотрели рождественские фильмы. Я так хотела рассказать о беременности им и Тео – особенно в ночь перед праздником, когда всё казалось возможным. Но не смогла. Потому что боялась признаться даже самой себе в том, что это на самом деле происходит. А ещё боялась всё испортить.
Я часто вспоминала, сколько стресса испытала за это время, сколько текилы выпила и думала, если мой малыш переживёт это – он будет самым сильным на свете.
И он справился.
На этот срок я построила вокруг себя настоящую крепость из тишины, мягких пледов и горячего чая – максимально спокойную и безопасную жизнь. Я не могла позволить себе снова нервничать.
И вот этот срок истёк. Время пришло. Осталось только решиться на серьёзный разговор с не менее серьёзным отцом моего ребёнка.
Несмотря на миллионы, которые Маршалл оставил мне, я всё равно нашла работу и устроилась внештатным автором в один из самых дерзких женских журналов Нью‑Йорка. Они писали о реальной жизни – об отношениях, мечтах и потерях. Я бралась за статьи о чувствах, о том, как люди учатся быть счастливыми после горя, как находят себя в хаосе большого города. Писала так, будто разговаривала с подругой за чашкой чая – честно, тепло, без глянцевых масок.
Работать можно было удалённо из любой точки мира: хоть с крыши отеля в Париже, хоть из шумной кофейни в Бруклине. От меня требовалось только одно – присылать статьи вовремя.
Работа и Робин не давали мне опускать руки, не позволяли утонуть в тишине и рутине. Они втягивали меня в ритм жизни – заставляли просыпаться утром, выходить в город и дышать свежим воздухом, замечать лица прохожих и истории, которые жили в каждом из них.
Месяц назад я начала вновь встречаться с психологом, открывать в себе то, что прежде старалась забыть. Пыталась разобраться в неутихающих чувствах к Тео. Несмотря ни на что, мы продолжали быть связанными. Я не могла изолироваться от него насовсем, он ведь всё-таки отец моего ребёнка. И я очень надеялась, что он поймёт моё молчание.
Я думала о нём постоянно – о том, кем он был для меня тогда и есть сейчас. Конечно, я до сих пор помнила, что он сделал с Оскаром. В какой-то момент я была готова снова осудить его за это, но в конце концов осознала: он сделал это не потому, что был жестоким, а потому, что любил меня и не хотел меня потерять. Я не могла обвинять его за то, что он сражался за нас.
Я периодически писала ему, давая понять, что я помню, что он существует, что я всё ещё думаю о нём.
А если серьёзно, собственница внутри меня просто
Тяжело вздохнув, я посмотрела на браслет, который вылез из-под рукава пальто. Улыбнулась и вслух спросила:
– Почему твой браслет тогда зацепился за пуговицу Тео, мама? Это был знак? Намёк на то, что он особенный? – Я ухмыльнулась. – Или он просто понравился тебе, потому что на папу похож?
Вдруг подул ветер – крепкий, уверенный, но не злой. Он не бил по лицу ледяными плетьми, не гнал снег в глаза. Нет. Этот ветер был другим – тёплым, обволакивающим, почти родным. Словно кто-то набросил мне на плечи невидимый плед.
Словно мама обнимала меня своими нежными руками и шептала: «Да».
Я улыбнулась сквозь слёзы, позволив этому теплу проникнуть в сердце, и вспомнила слова Тео в отеле: «
– Ты бы одобрил его, папа? – серьёзно спросила я, поднимая взгляд к серому хмурому небу.
И в ту же секунду ветер снова обнял меня. Сильнее. Теплее. Он тронул мои волосы, закружил шарф, заставил сердце пропустить удар. Но в этом порыве не было ни капли угрозы – только бесконечные любовь и поддержка.
Как будто папа тоже говорил мне: «Да».
Не знаю, было ли это на самом деле или мне просто показалось, но я почувствовала невероятное облегчение и свободу.
– Спасибо. Спасибо за всё. И ещё раз простите меня, что так долго не приходила. Я люблю вас.
И наконец-то готова встретиться с Тео и всё ему рассказать.
Раньше я боялась говорить. Теперь боюсь молчать. Тянуть больше нельзя: с каждым днём это становится всё невыносимее. Молчать дальше – значит лгать. А ложь – это уже предательство.
Я не могу больше так жить – одна, без него. Не могу оставить его в прошлом. Он – мой дом. Немного поломанный, но всё равно идеальный.
