Действия Англии и Австро-Венгрии все более воскрешали в памяти их политику в период Восточного кризиса 1852–1853 гг. Было очевидно, что обе державы стремились не допустить усиления влияния России на Балканах. Англия противодействовала почти открыто. Австро-Венгрия, имея виды на Боснию и Герцеговину, не торопилась присоединяться к решительным предложениям России и явно выжидала удобный момент для упрочения собственных позиций на Балканах.
Франция и Италия ключевой роли в разгоравшемся кризисе не играли и только делали свои скромные ставки за столом основных игроков в зависимости от хода игры и собственных интересов.
Оставалась Германия, которая все больше раскрывала свою заинтересованность в вовлечении России в войну с Турцией. Переключить внешнеполитическую энергию своего восточного соседа с западного направления на юго-восточное и тем самым, как выразился французский дипломат Шодорди, остаться со своим западным соседом (Францией) tête-a-tete — план этот был голубой мечтой Бисмарка.
Получалось, что только Германия в лице ее канцлера прямо подталкивала Россию к войне. Однако именно этого более всего стремилось избежать российское правительство. Но все же, одна ли Германия?
Опыт Восточного кризиса 1852–1853 гг. и последовавшей войны подсказывал западным политикам, что выжидательная позиция оказывается предпочтительной в то время, когда огромный российский медведь начинает активничать на Балканах и вовлекать в это другие великие державы. Россия обрекала себя на изоляцию, не достигала никаких значимых стратегических результатов и в итоге… В итоге белые начинали и проигрывали. В этой логике и Англия, и Австро-Венгрия, опасаясь агрессивных планов России, вполне могли рассматривать и такой вариант развития событий: мы будем сдерживать Россию в ее решимости защищать балканских христиан, загоняя и ее, и всю ситуацию по разрешению кризиса в тупик; в конечном итоге Россия не выдержит и возьмется за оружие, создав тем самым качественно новую политическую ситуацию, в которой ее можно будет даже обвинить в нарушении статус-кво и мира на Балканах. Ну, а далее останется внимательно следить за ходом военных действий, не давать ни одной из сторон слишком сильно преуспеть над своим противником и постараться не упустить свой шанс. В итоге лучшие плоды побед достанутся тем, кто затаился в кустах. Подобная модель скрытого провоцирования России к войне вовсе не противоречила стратегическим интересам как Англии, так и Австро-Венгрии.
А что же сама Россия? Разумеется, «крымский урок» не прошел для ее правительства бесследно. Весь каркас российской дипломатии после 1856 г. строился на стремлении избежать большой войны путем поддержания европейского равновесия при соблюдении баланса интересов великих держав в рамках т. н. «европейского концерта». Остаться за рамками этого «концерта», т. е. в изоляции, а тем более на пороге большой войны — это являлось таким же кошмаром для Горчакова, как перспектива франко-русского сближения для Бисмарка.
Но ко времени Балканского кризиса европейское равновесие в контексте «Парижской системы» 1856 г. безвозвратно кануло в Лету. На европейской сцене появилась Германская империя. Уже с начала кризиса участники «европейского концерта» заиграли так, что вместо симфонии все чаще звучала откровенная какофония. А сам алгоритм «концерта» в действиях российской дипломатии все более раскрывал свою бесперспективность с точки зрения национально-государственных интересов страны. Стремление последовательно действовать в его рамках обрекало Россию на постоянное соглашательство и унизительные уступки. А это сильно било по авторитету и престижу империи и все больше раздражало первых лиц государства.
Что оставалось? Попытаться найти опору в новой, стремительно набиравшей силу европейской реальности — Германии. Но это — демонтаж основ российской внешней политики. Ни Александр II, ни тем более симпатизировавший Франции Горчаков не решились последовательно пойти по этому пути.
С лета 1876 г., продолжая добиваться единства действий великих держав, российская дипломатия, на случай все более вероятной войны с Турцией, резко активизировала попытки договориться с отдельными европейскими «оркестрантами». И прежде всего с самым опасным и строптивым — с Великобританией.
Князь А. М. Горчаков не без оснований говорил, что «победить английские предрассудки» в отношении российской внешней политики вообще и на Востоке в частности — «задача, превышающая человеческие силы»[514].
