В очередной раз из Петербурга раздались «старые песни о главном» в духе «европейского концерта». Правда, начинал князь с укора Дерби в том, в чем совсем недавно смело мог бы упрекнуть самого себя: политика невмешательства в балканские дела затрагивает честь христианских держав! А водворение мира на Балканах на началах улучшенного статус-кво — задача, по его мнению, вполне достижимая, «если только заинтересованные правительства дружно примутся за ее разрешение». Российская же сторона не намерена оказывать на Порту особого давления вне рамок соглашения с великими державами. Но необходимыми условиями подобного соглашения Горчаков считал «основания вассальных и платящих султану дань автономных княжеств»[521]. По мысли Горчакова, делу балканского умиротворения послужили бы и незначительные территориальные уступки, которые могла бы осуществить Порта по отношению к Сербии и Черногории за счет Боснии и Герцеговины.
…Честь христианских держав, дружные усилия… Вот интересно, как в Лондоне реагировали на подобные пассажи российского канцлера? Не обращали внимания, обижались, улыбались? Или же?.. Как-то Талейран, имея в виду прежде всего людей своей профессии, сказал, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли. Так вот, если исходить из реалий британской политики в отношении России, то надо признать, что в Лондоне смотрели на подобные высказывания российской стороны через эту призму наполеоновского министра иностранных дел.
В то время, когда российская дипломатия искренно говорила о чести и начинала порицать еще совсем недавно отстаиваемое невмешательство, в Лондоне склонны были усматривать в этом своеобразное семантическое прикрытие агрессивных намерений Петербурга. Взаимное недоверие и подозрительность сидели глубоко и основательно. Они явно коренились в области ментальной несовместимости, отрицательной комплементарности, если пользоваться терминологией Л. Н. Гумилева. Но вернемся к дипломатии.
Отвечая Горчакову, Дерби, по сути, повторил высказанные ранее мысли. Что касалось территориальных уступок в пользу Сербии и Черногории, то здесь Дерби не имел принципиальных возражений. Тем не менее такой путь сдерживания военных порывов этих княжеств он считал нереалистичным и советовал Горчакову лучше употребить все влияние российского правительства на то, чтобы удержать Белград и Цетинью от ввязывания в неравную борьбу с турками. Последствия такой борьбы, по мнению Дерби, могли быть весьма опасными как для самих княжеств, так и для всего процесса балканского урегулирования.
Из Вены же российский МИД получил даже более решительный отказ. Андраши отверг условие автономии Боснии и Герцеговины. Австрийский канцлер не согласился и с российскими предложениями о малых приращениях Сербии и Черногории за счет этих провинций. И вообще, полагал он, в нынешних условиях на Балканах «лучше предоставить событиям выяснить положение, прежде чем выступать с новым дипломатическим посредничеством, которое не может иметь успеха и только скомпрометирует будущую политику держав». Андраши предельно четко высказал мысль о невмешательстве, которую неоднократно заявлял Дерби. И очевидно понимая, что это вызовет раздражение Горчакова, Андраши попытался отвести от Вены возможные упреки российской стороны. Он пояснил, что высказанная им позиция отражает только его личные взгляды и еще не утверждена императором Францем-Иосифом. Он также уверял, что «не желает сделать ни единого шага, не посоветовавшись с лондонским двором, и с удовольствием узнает о его соглашении с Россией…»[522].
Едкий сарказм этих слов был очевиден. Андраши цеплял своих российских коллег за самое уязвимое звено в процессе умиротворения Балкан — англо-российские отношения. По сути, он говорил Горчакову: вы, любезный князь, так настойчиво стремились вовлечь в соглашение Англию, что убедили и нас в необходимости этого. Теперь вперед, флаг вам в руки, а мы посмотрим, что у вас получится. Но именно здесь у российской дипломатии ничего и не получалось. Очередной тупик, выход из которого, однако, напрашивался сам собой: надо было переключаться на Вену и доверительно договариваться с ней.
На фоне такой эпистолярной дипломатии и пришло известие о начале Сербией и Черногорией военных действий против Турции.
В конце июня 1876 г. Ф. М. Достоевский записал в своем дневнике:
