На 1876 г. пришлось не только усиление активности России на балканском направлении, но и ее дальнейшее продвижение на юг через Среднюю Азию. 2 (14) февраля 1876 г. Александр II по представлению Д. А. Милютина и К. П. Кауфмана одобрил телеграмму генералу Г. А. Колпаковскому[515] «лично ехать в Кокан и объявить народу, что белый царь, снисходя к его просьбе и желая положить конец его бедствиям, принимает его в свое подданство»[516]. Так прежнее Кокандское ханство присоединялось к Российской империи. Правда, уже под названием Ферганской области.
Но что скажут англичане? Этот вопрос взволновал тогда не только членов правительства, но прежде всего самого императора. Ведь в Лондоне уже на картах отмеряли, сколько русским осталось до Индии, и все чаще задумывались: не являются ли их последние действия реализацией глобального стратегического замысла удушения Британской империи в клещах двойного натиска на Индию — через Балканы на Константинополь и через Среднюю Азию. Туман большой тревоги окутывал и без того туманный Альбион.
Тем не менее в начале июня 1876 г. Горчаков, воспользовавшись ростом антитурецких настроений в английском обществе, в очередной раз предпринял попытку преодолеть атмосферу недоверия между Петербургом и Лондоном.
В направленной Шувалову 2 (14) июня 1876 г. депеше Горчаков уже в который раз пытался разъяснить британскому правительству бескорыстные основания российских устремлений. Горчаков перечислял все прошлые усилия российской дипломатии, направленные на выработку согласованных мер воздействия великих держав на Порту с целью улучшения положения балканских христиан. Россия всегда стремилась только к этому, и Берлинский меморандум — всего лишь очередная попытка, в которой Лондон, к сожалению, не принял участия. «Мы находим, — убеждал Горчаков, — что… нет повода желать, чтобы на Востоке вспыхнул окончательный кризис, так как обстоятельства недостаточно созрели еще для такого решения»[517].
В переводе с витиеватого дипломатического на обыденный русский язык это могло бы прозвучать примерно так: боже нас упаси повторять ошибки покойного императора Николая Павловича, никаких даже намеков на предложения о дележе османских владений и тем более сепаратных сговоров на этот счет мы не допустим. Горчаков буквально заклинал Дизраэли и Дерби: верьте нам, верьте в бескорыстность наших мирных намерений! Скажите, что нужно для того, чтобы Англия влилась в миротворческий «концерт»? «…Мы готовы принять всякую мысль, сообщенную нам с искренним желанием соглашения»[518].
И Горчакову в очередной раз эту «мысль» сообщили. Сухо, строго, даже цинично, без пустых благодушных пожеланий. 2 (12) июня 1876 г. Дерби направил соответствующее письмо послу в Петербурге А. Лофтусу, содержание которого было вскоре доведено до Горчакова.
В послании говорилось, что никто и не сомневается в самых мирных намерениях императора Александра. Однако и тут он прямо намекал на Игнатьева, «слова и поступки русских агентов на Востоке не всегда соответствуют личным взглядам императора»[519].
Чего хочет, к чему стремится кабинет ее величества? Ответ Дерби выливал ушат холодного реализма на разгоряченную идеей «европейского концерта» голову российского канцлера. Альтернатива нынешней ситуации на Балканах проста: переговоры восставших с турецкими властями приведут или к некоему соглашению, или к окончательному разрыву. Второй вариант Дерби считал наиболее вероятным. Но в этом случае велики соблазны военного давления на Турцию, на что никогда не согласится английское правительство. Самое разумное, по убеждению Дерби, — выждать исхода борьбы и не вмешиваться.
Самое интересное было в том, что заявление британского госсекретаря мало чем отличалось от недавних высказываний самого российского канцлера. Еще до провала миссии Родича, 28 февраля (12 марта) 1876 г., в откровенном разговоре с Милютиным Горчаков предусматривал, что «европейской дипломатии не удастся удержать Сербию, Черногорию, а быть может, и Румынию от явного вмешательства в борьбу». И тогда —
Но Горчаков не нуждался в советах Дерби. Он стремился заманить Англию в европейский блок давления на Турцию. Поэтому канцлер продолжил игру на убеждение и направил Дерби ответ. Одновременно его содержание было доведено до Вены и Берлина.
