«Так же, как и в первом письме он (Франц-Иосиф. —
Александр II был крайне раздражен таким ответом. Таяли последние надежды на согласованные усилия. Ничего не оставалось, как брать на себя всю ответственность и действовать в одиночку. Выход из игры даже не рассматривался — это воспринималось императором как позор и бесчестие. И белградский «SOS» только усугубил угнетенное состояние Александра II.
Тем временем в Константинополе… Отплыв из Ливадии 4 (16) октября и прибыв в турецкую столицу, Игнатьев, подобно Нелидову, быстро пришел к выводу, что «все политические элементы как бы приведены в действие для того, чтобы втянуть нас в войну с Турцией»[583]. Тем не менее он сразу же начал интенсивные переговоры с турецкими представителями о заключении перемирия. 17 (29) и 18 (30) октября дело было улажено, и стороны пришли к соглашению о наступлении перемирия с 21 октября (2 ноября) 1876 г. Этот результат Игнатьев и сообщил своим коллегам-послам 18 (30) октября на совещании в английском посольстве у лорда Эллиота. А в ночь с 18 (30) на 19 (31) октября пришла телеграмма с императорским повелением об ультиматуме…
Игнатьев был взбешен. Он только что договорился с турками, призвал послов действовать совместно и тут… вновь должен был размахивать дубиной. Положение было идиотское. Лучшей почвы для недоверия, подозрений в коварстве замыслов и вообразить было трудно. Игнатьев вспоминал, что «Эллиот пришел в негодование… и пред турками обвинил меня в вероломстве и в желании довести дело до разрыва»[584].
Тем не менее выбора у российского посла не было, повеление государя надлежало выполнять. К тому же в очередной раз «отличился» Горчаков.
18 (30) октября Милютин записал в своем дневнике: «Кн. Горчаков поднял хвост, как петух: он послал в “Правительственный вестник” известие о данном Игнатьеву энергичном приказании. “Теперь будут мной довольны”, — говорил он дамам, как будто в том единственно и заключается вопрос: что говорят о Горчакове?»[585]. И 20 октября (1 ноября) сообщение об ультиматуме уже появилось в «Правительственном вестнике».
Игнатьев выполнил волю императора, чем просто ошеломил турецкую сторону. 21 октября (2 ноября) он известил государя, что Порта выразила полное согласие на заключение двухмесячного перемирия и турецким войскам уже разосланы приказания о немедленном прекращении военных действий.
Эффект как в России, так и за рубежом был мощнейший! Это была настоящая бомба! В Европе на протяжении всего Балканского кризиса если и подозревали Россию в неискренности и сокрытии агрессивных планов, то, по крайней мере, могли наблюдать ее миротворческую игру в «европейском концерте». И теперь такой взрыв нетерпимости и решительности! Что это? У русских кончилось терпение, сдали нервы или они наконец-то раскрыли свои истинные намерения? Ведь это — откровенный вызов, перчатка, брошенная в Порту. Из истории с внезапным ультиматумом турки сделали один вполне логичный вывод: русские к войне готовы, и она все равно, рано или поздно, будет объявлена под тем или иным предлогом. А это означало, что надо было ускоренно готовиться к отражению русского вторжения. Султанское правительство этим и занялось, а русская армия почувствовала на себе плоды турецкой подготовки уже в следующем, 1877 г.
В самой же России заявление императора «возбудило нервы общества до высшего патриотического и славянофильского настроения. Все поняли, что это сигнал к войне». Однако турки на ультиматум войной не ответили. В Стамбуле ее боялись значительно больше, чем в Петербурге. Но в голове российского монарха уже произошел перелом. «Как прежде он неизменно стоял за мир, — писал Милютин 21 октября (2 ноября) 1876 г., характеризуя позицию императора, — так теперь он уже порешил, что войны не миновать; в мыслях его укоренилось одно решение — скорее мобилизовать и вступить в пределы Турции»[586].
