А что мешало Горчакову 18 (30) октября по телеграфу запросить Игнатьева и всесторонне оценить ситуацию? Или же опять захотелось, как в 1870 г.[587], пафосно ознаменовать очередную дату своего выпуска из Царскосельского лицея — 19 (31) октября? А может быть, князь действительно хотел угодить дамам, в частности влиятельной графине А. Д. Блудовой, от которой он в середине октября получил письмо с описанием отчаянного положения армии Черняева и призывом немедленно остановить турок? Или же автор, в угоду своим симпатиям, просто придирается к Горчакову? Может быть. Но при этом лишь одно не вызывает сомнения: что, толком не разобравшись в ситуации, своими импульсивными действиями Горчаков и Александр II в очередной раз поставили Россию в далеко не выигрышную позицию в дипломатической игре вокруг Балканского кризиса.
В своем докладе на совещании 3 (15) октября Горчаков высказал убеждение, что «самым действенным средством противодействия против нерешительности, дурного расположения и предрассудков кабинетов является внушение им опасения нашего самостоятельного единичного действия»[588]. Но ведь «нерешительность кабинетов» в давлении на Порту имела свою обратную сторону — решительность противодействия российскому влиянию. Как показал опыт Рейхштадта, преодолеть эту дихотомию в политике европейских держав можно было в результате прямого торга. Не мог Горчаков этого не понимать. И никакие страшилки «единичных действий» тут не помогали. Их принимали только как подтверждение агрессивных устремлений России и ее готовности к войне. Англия и Турция начинали спешно вооружаться, а дурное расположение и предрассудки в отношении России только укреплялись. В результате получалось, что как только в Петербурге открывали рот и во имя мирного давления озвучивала на всю Европу страшилки — начало мобилизации армии или ультиматум Порте, — российская дипломатия все больше удалялась от преследуемых мирных целей и быстрее приближалась к войне.
Когда все мирные средства исчерпываются, то войной не пугают и о ней не трезвонят. Ее тихо готовят, быстро и решительно начинают и ставят своих противников перед фактом. Это один из основных алгоритмов всех победоносных войн. Именно в этом случае война может стать эффективным средством продолжения политики. Только, как говаривал классик, другими средствами. И это образованнейший Горчаков прекрасно понимал, но действовал прямо противоположно.
21 октября (2 ноября) Александр II в Ливадии принял английского посла А. Лофтуса. История — дама ироничная. Осенью 1876 г. она выстроила ту же мизансцену и в очень схожих декорациях. Да, да, я имею в виду Восточный кризис 1852–1853 гг. и не менее знаменитую январскую 1853 г. беседу Николая I с английским послом Гамильтоном Сеймуром. Судите сами. Персонажи: в России — жаждущие донести свои идеи российские императоры и настороженные английские послы; в Константинополе — полные решимости российские послы — надменный Меншиков с резкими заявлениями[589] и уверенный в себе Игнатьев с сообщением, по сути, той же тональности. Декорации: растущая напряженность в русско-турецких отношениях и озабоченная активностью России Европа, прежде всего Англия. Вот только ирония в том, что персонажи и формы дипломатического спектакля вроде бы те же, а драматургия — совсем иная. Если в январе 1853 г. Николай Павлович, разговаривая с послом Сеймуром, предлагал британскому правительству договориться о дележе османского наследства, то в октябре 1876 г. его сын император Александр в беседе с послом Лофтусом делал все возможное, чтобы отвести от себя и России подозрения в подобных намерениях.
Александр Николаевич подробно и много говорил о последовательных миролюбивых шагах России в Восточном вопросе, ее единственном желании добиться улучшения положения балканских христиан в тесном взаимодействии и согласии с европейскими державами без ущемления территориальной целостности Оттоманской империи. Добавил он, тем не менее, и решительных нот. Отказ Порты принять согласованный план держав по проекту реформ — это откровенная пощечина. Если Европа и впредь будет сносить подобное, то Россия этого делать не намерена. Тогда ей придется действовать в одиночку. Но это крайняя и столь же нежелательная мера. Сейчас главное, говорил Александр II послу, поскорее собрать конференцию в Константинополе и выработать окончательные условия мира на базе английских предложений.
