По следам Турецкого гамбита полностью

Бисмарк прекрасно понимал, что своим нежеланием открыто встать на сторону Вены против Петербурга он дразнил многих своих политических противников, и в особенности тех, кто представлял католические южно-германские земли, традиционно связанные с Австро-Венгрией. В Кельне Cologne Gazette писала 28 сентября (10 октября), что «образование славянских государств на территории Турции обернется огромной бедой для Германии и что дезинтеграция Турции, возможно, приведет к распаду Австрии»[638]. А 24 октября (6 ноября) внешняя политика Бисмарка подверглась жесткой критике в рейхстаге со стороны баварских ультрамонтанов[639] и умеренных либералов. Лидеры баварских католиков заявили, что «политика Германии в Восточном вопросе невразумительна», «распад Турецкой империи и установление эры панславинизма являются целью петербургского правительства» и что «каждому политическому наблюдателю совершенно очевидно: низвержение Турции Россией должно привести к падению Австрии». «Если германское правительство желает защитить Австрию, — заявляли баварцы, — то худшее, что оно может сделать, — это поддерживать нынешнюю агрессивную политику России (курсив мой. — И.К.)». В этой связи с трибуны рейхстага Бисмарку напомнили, как, выступая перед германскими парламентариями в Версале в 1870 г., он заявил, что «следующая война Германии будет против России» и что «Дунай — это южно-германская река», а посему заявления канцлера о незаинтересованности в балканских делах недопустимы и играют на руку только русским[640].

Подобные атаки на Бисмарка весьма одобрялись в Лондоне. Уайтхолл был крайне озабочен нежеланием канцлера Германии принять участие в предотвращении русского вторжения на Балканы и развернул активную пацифистскую кампанию, стремясь изменить позицию германского канцлера. «Если мир рухнет, — заявила 4 (16) октября “Таймс”, — то война охватит полмира. <…> Но еще не поздно остановить Россию, и если есть страна, способная уберечь мир от ужасов войны, так это Германия»[641].

Однако Бисмарк продолжал твердо гнуть свою линию. За два дня до выступления в рейхстаге, вечером 22 ноября (4 декабря), на парламентском банкете он, по сообщению корреспондента «Таймс», высказался предельно четко и откровенно:

«Давать же советы России в настоящий момент» Бисмарк считал занятием «несвоевременным». В отношении Англии канцлер высказал надежду, что она, «несмотря на все обстоятельства, все же не вступит в войну против России». Касательно Австро-Венгрии, по словам корреспондента «Таймс», Бисмарк высказывался «очень дружелюбно». Однако он допустил возможность «прийти ей на помощь» только в том случае, если она «будет втянута в войну» и «ее существование как империи будет поставлено под угрозу». По мнению Бисмарка, «Австрия обладает гораздо большей живучестью, нежели многие думают»[643]. Канцлер прямо отвечал своим парламентским критикам и явно клонил к тому, что Австро-Венгрия вполне способна без посторонней помощи позаботиться о своих балканских интересах, договорившись о них с Россией.

Сравнивая сентябрьские обращения в Берлин из Петербурга и Вены, Сказкин предположил: если еще до инструктажа Швейница в Варцине Бисмарк заявил Мюнху, что он отвергает запрос Горчакова, то тогда слова германского канцлера о союзе с Россией по принципу «в огонь и в воду» не имели особого значения[644].