Я достал из сумки ржаной хлеб, лук, соль, крупные яйца, добрый кусок сала и бутыль с квасом, все это разложив на чистом холщевом полотенце. Раскрыв нож, я пригласил присоединиться к трапезе соседа. Он чиниться не стал, снял поблекшую армейскую фуражку и перекрестился двуперстным широким крестным знамением.
- Как ваше святое имя? - спросил я его.
- Феодор, - сказал он, приступая к еде.
- По старой вере ходите?
- Не то чтобы по старой, но двуперстие соблюдаем, табак, кофе не потребляем - брезгуем. А так - как все. И в храм Божий ходим, и вино приемлем, но в меру. Ведь Христос не запретил пить вино, но запретил упиваться им.
Язык у Феди был чистый, народный, такой, на каком говорят на русском Севере. Наверное, в его доме нет телевизора. Это бесовское устройство испортило русский язык, совершенно погубило диалекты. Раньше по говору можно было определить, из какой местности человек, но к концу XX века язык унифицировался, то есть стал однообразным, приобрел скоростной темп. И если у нас, особенно в деревне, почти все мужики отбывали срок и, отсидев, принесли из лагерей и тюрем блатную "феню", а мощный пропагандистский аппарат КПСС за 70 лет внедрил в сознание свой поганый жаргон, то разнузданный телевизор окончательно загадил язык американо-одесскими выкрутасами. Кроме всего этого, еще надо отметить, что почти все пьющие деревенские мужики к каждому слову прибавляют алкоголический артикль "бля". Теперь судите сами, что получилось из нашего языка.
Мы поели, помолились и продолжили разговор. Федя приподнял тряпку и осмотрел своих цыплят, которые подозрительно присмирели. Он вынул несколько околевших и выбросил за окно.
- Это от табаку, - сказал он, - другие тоже очумевши. А вы далече?
- Нет, до Тихвина.
- По делам или к сродникам?
- Нет, монастырь хочу посмотреть.
- Дело хорошее. Посмотреть можно. Только что там смотреть? Нашей Матушки - Тихвинской - нет.
- Ну, вообще, так, все посмотреть, как там устроились.
- Ну, если вообще, так что ж не посмотреть. А икона-то знатная была, славилась, сколько исцелений от нее, что и говорить. Все цари, начиная с Ивана Васильевича Грозного, ее украшали. Одна риза из червонного золота весила на девять с половиной кил. А брильянтов одних тыщь пять, не меньше, чтоб мне околеть, если вру. И другие всякие драгоценности и каменья. А на одном камне - изумруде от императрицы Анны Иоанновны, мастером было вырезано Распятие с предстоящими. Сама икона с ризою вставлялась в серебряный кивот больше пуда весом. Перед ней на цепях висела пребольшая, из чистого золота, лампада, в которую входило пять литров елея. А вокруг все шитые царевнами дорогие пелены, все пелены. На все наложили лапу и ободрали большевики. Чтоб их разорвало! Совсем раздели икону. А в войну немцы и ту уволокли. Знала немчура, что Русь опосля без такой святыни ослабнет. Таскали икону по всему белу свету, но им-то от нее помощи не было. Так с великим шумом и погибли. А икона, говорят, сейчас в Чикаго у хозяина-богача, не страшится, собачий сын, что Господь его разразит за такую святыню. Все правда, чтоб я околел! Я, конечно, сам в натуре икону не видел, но дедушка рассказывал, который на своем веку много раз пешком ходил на поклонение в Тихвинский монастырь.
- А сейчас как, монастырь поправили?
- А как же, конечно, там многое поправили. Вот стены восстановили, которые кругом. В Успенском соборе тоже порядок навели. Там очень древняя роспись стен была. Но все было в запущении, и роспись где пожухла, где осыпалась, а в галдарее, что кругом храма, вообще, росписи масляной краской закрасили, замазали, чтобы слепых не смущать. Там цех был сделан для слепых, чтобы баночки для ваксы штамповали. Но вот в восьмидесятых годах власти хватились, нагнали из Ленинграда реставраторов. Гак они эту закраску по миллиметру отколупывали, роспись открывали и большую деньгу на этом зашибали. Так что, если вы стариной интересуетесь, то поехали к нам, на Успенский погост. Деревня старая, неподатливая, раньше по старой вере жили, да и сейчас в обиходе по-старому стараемся жить.
Я подумал и согласился. Мы вышли где-то между Юркиной горой и Шибенцом. Поезд ушел. Мелькнули красные сигнальные огни, и я остался с Федей и его взбодрившимися цыплятами. Красота кругом неописуемая, дали неоглядные, небо синее, поля высокой ржи с васильками. В небе жаворонки, ласточки. Очень много яркого света. Какая-то первозданная чистота кругом, а вдали стеной чернолесье. Около ржаного поля поплелись потихоньку к деревне. Дорога привела к светлой березовой роще на сельском кладбище. Кресты все высокие, осьмиконечные, с голубцом. Рядом старинная, потемневшая от злых северных ветров шатровая церковь, увенчанная православным крестом. Вблизи виднелся сложенный из вековых бревен просторный поповский дом и сарай.
