- Велика у Господа Бога Ксения Блаженная, - сказала старушка, - всем помогает, что у нее ни попросят. Конечно, если на добрые дела. Вот закрыта часовенка-то, не пускают к Ксешошке, не пускают. А вот перед войной посадили туда сапожников. Настелили на могилке доски и посадили этих пьянчуг. Привезли им гору вонючих ботинок. Взяли сапожники ботинки на железные лапки и начали колотить молотками по каблукам, гвозди забивать. Колотят, колотят, вдруг затрясся, заходил ходуном пол. Испугались, что землетрясение. Выскочили из часовенки, не трясет. Зашли, стали колотить - опять затрясло. Послали одного за угол в магазин за бутылкой. Пришел с полными карманами. Приняли они на грудь и совсем света не взвидели. Так их затрясло, что все ботинки заплясали, заскакали по всей часовне. Пошли к начальству отказываться. Начальство крепко смеялось, сапожникам не поверило, но прошение их уважило.
Старушка попрощалась со мной и пошла дальше, бормоча себе в теплый шарф: "Велика, велика у Господа Бога Ксения Блаженная".
Баня духовная
- Издравствуй, Петровна, а где Сыч-то твой?
- Да третьеводни уехал. Все по монастырям шатается, бес хромой, все что-то ищет.
- А как живешь
- Да твоими молитвами. Ни шатко, ни валко. А на дворе-то студено!
- А где молодицы?
- Да в баню пошли.
- Ванюху-то оженили?
- Как же, около масленой женили.
- Молодуха-то хороша?
- Хороша, к работе приобычна.
- А большак-то надолго сокрылся?
- А пес яво знает, пока все монастыри не обшатает, не вернется.
- Куда как прост Василий-то твой. Сидел бы дома в тепле, пенсия у его военная.
- Ладно, Евдокия, смалкивай знай. Его дело.
- Ну, прощевай!
- Прощевай, прощевай.
Вот эти незабудки, здесь помещенные для шутки, чтоб люди русские свой язык не забывали.
Всем известно, что ни театры, ни концертные залы, ни циклопический глаз телевизора, ни аудитории институтов, ни мягкокреслые залы парламентов, ни мертвечина музеев и наглая обнаженность выставок не являются средоточием и выражением совести народной, а средоточием и выражением совести народной является то, что уничтожалось буквально в первые дни захвата власти в стране большевиками. И это были Православные монастыри, обитателей которых нередко сразу расстреливали под монастырскими стенами, рассеивали по тюрьмам и лагерям, которые охотно устраивали в тех же монастырях...
Представляю на ваш суд мое видение ныне возрождающихся монастырей, к сожалению, за 70 лет царства Хамова потерявших преемственные традиции и поэтому идущих очень и очень различными путями, не всегда приносящими максимальную пользу духовно ограбленной большевиками нации.
Была у меня превеликая нужда съездить в Ивановскую область к старому, еще по военным годам, другу, который прозябал где-то в захолустной деревушке среди лесов и болот. Когда я пришел на вокзал и сунулся в оконце билетной кассы, то у меня получилось, как у Козьмы Пруткова - человека мудрого и предусмотрительного: "Читатель, разочти вперед свои депансы, чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы". У меня не хватило денег как раз на два перегона. Ехать можно было только до Веткино, а мне надо было в Мокрецово. Делать было нечего, и я взял билет до Веткино, думая, авось как-нибудь пронесет, если не накроет контролер, и я благополучно слезу в Мокрецово. Но на мою беду перед Веткино в вагоне появился контролер. Он пощелкивал своими щипчиками, грозно шевелил широкими черными усами и требовал предъявлять билеты.
- Так-с, значит, вам выходить в Веткино, - сказал он, многозначительно посмотрев на меня и ловко пробив дырку в моем билете. Вагон был хвостовой, и контролер остался с проводником пить пиво. Поезд остановился в Веткино буквально на две минуты, и контролер в узком купе проводника, обсасывая с усов пивную пену, благожелательно кивнул мне головой на прощанье. Поезд ушел в утреннюю холодную мглу, и на перроне осталась тощая старуха в красной фуражке с желтым флажком, да я - фигура полупочтенная, с солдатским "сидором" за спиной, в мятой кепчонке, с бородой лопатой и на костылях. Старуха с куриной шеей, поправив красную фуражку и сунув флажок в чехол, направилась ко мне. Я огляделся. За перроном сплошной стеной стоял лес и виднелась проселочная дорога. На перроне стояла конторка начальника полустанка, да метрах в ста виднелся домик путевого обходчика.
- Не положено.
- Что не положено?
- Стоять на платформе без дела, - сказала красная фуражка.
Я спустился с платформы и направился к проселочной дороге. Постепенно утренняя дымка разошлась, выглянуло солнышко. Я тихо шел по дороге, примерно с километр, и оказался перед мостом через не очень широкую реку. На пеньке у реки сидел тощий старый монах и давал указания двум другим, ходившим по реке с бреднем. Они были в трусах, майках, но на голове у каждого - черная скуфья.
- Отец Исидор, заходи глыбже, глыбже! А ты, Стефан, заворачивай ко мне. Я счас, энту рыбу боталом начну шугать.
Старик поднял с земли длинную гибкую палку и стал мерно хлопать по воде.
