Словно услышав ее слова, Аметрин и Эгирин взяли в руки по первому камню. На лице Жадеиды появилась небольшая дыра. Такая же дыра «украсила» руку Гиацинта.
Растерянно повертев камни в руках, ребята нашли подходящее для них углубление на столе и вставили в ячейку. Камни, показывая, что все сделано правильно, на миг сверкнули слепящим светом и плотно устроились на своем месте. Теперь никакая сила не смогла бы вернуть их обратно. Еще не понимая до конца, что происходит, ребята взяли по еще одному камню.
Лицо Гиацинта, с которого исчез правый глаз, страшно исказилось. Не удержалась от гневного вопля и Жадеида, обнаружив, что ей не хватает пальца.
– О нет! – ошеломленно выдохнул весь Драгомир.
Люди вдруг поняли смысл испытания. Ребята должны были собрать изображения погибших родителей, используя камни как мозаику. Беря камень со стола, они как бы забирали частичку у Гиацинта и Жадеиды. Конечно, те были не лучшими родителями и натворили дел, но давать такое задание их детям было крайне жестоко.
«Это самое ужасное испытание, которое только можно придумать!» – шептались на трибунах.
Дрожащей рукой Эгирин вставил камень в подходящую ячейку, и он засиял еще ярче. Догадка промелькнула на его лице. Кажется, он тоже понял, что от него требует Эссантия.
Жадеида насторожилась:
– Сынок, что ты делаешь? Зачем?
Эгирин, стараясь не смотреть на мать, по лицу которой разлились искреннее недоумение и обида, взял еще один камень. Воздух со свистом стал проходить через еще одну дыру, на этот раз в груди.
Жад ей да вскинула руки и попыталась закрыть дыру, в которой гулял ветер.
– Сыночек, остановись! – с мольбой закричала она. – Ты погубишь меня.
По щеке Эгирина поползла слеза.
– Это не ты! – тихо сказал он. – Это всего лишь иллюзия, чтобы испытать меня.
– О чем ты говоришь? Это я! Настоящая я. Живая.
– Нет, это не ты! Ты не такая! Ты уже давно не такая. Такой я тебя даже не знал. А значит, это не ты!
Эгирин взял еще один камень. Воздух с шипением ворвался в зияющую дыру в центре лба.
– Что ты творишь? – страшным голосом закричала Жадеида.
Поняв, что уговоры не помогают, она поднялась в воздух и начала в ярости кружить вокруг стола. По ее лицу поползла та ужасная рваная рана, занимавшая половину щеки. Камни на столе поменяли цвет, стали тусклыми и беспросветно черными. Эгирин, стиснув зубы, продолжал собирать изображение Жадеиды, в то время как она бесновалась, забрасывая его проклятиями.
– Остановись! Ты убиваешь родную мать! Да как ты смеешь? Я дала тебе жизнь!
Угрозы сменялись уговорами и лестью.
– Я тебя прошу сынок. Посмотри на меня, я еще могу исправиться. Ты же такой умный, ты обязательно что-нибудь придумаешь. Дай мне шанс. Я так хочу жить. Я так люблю тебя.
Ведьма плакала. Слезы ее были черными. Они, словно яд, капали на пол, оставляя в нем глубокие дыры. Эгирин плакал вместе с ней. Только его слезы были живыми. Они выжигали раны в сердцах драгомирцев, которые молча смотрели на него. Оказаться на месте юноши не хотел бы никто.
В соседней комнате происходило то же самое. Только, в отличие от Эгирина, Аметрин не разговаривал с отцом. Он почти сразу понял, что нужно делать, и теперь молча собирал картину, торопливо рассортировывая камни. Он сосредоточился и, казалось, не замечал Гиацинта.
Аметрин дрогнул лишь раз, когда отец в отчаянной попытке привлечь его внимание крикнул:
– Подумай о Пиритти с Пироппо, они растут сиротами!
Аметрин на секунду застыл. И такая боль мелькнула в его глазах, что Луна с Сентарией и еще тысячи драгомирцев не удержались и заплакали.
Когда Гиацинт, как и Жадеида, снял маску доброго отца и показал истинное лицо, дело пошло быстрее. Под нескончаемые вопли, проклятия и угрозы Аметрин вставил последний камень в ячейку, и изображение Гиацинта пропало.
Он вздохнул с облегчением, но тут из картины, которую он так долго собирал, снова донесся голос. Гиацинт продолжал говорить, теперь уже со стола. Аметрин вздрогнул. Решительно подойдя к столу, он с усилием поднял картину и грохнул ее о каменный пол. Она рассыпалась на мельчайшие осколки. Наступила тишина.
Дверь распахнулась. Но Аметрин, не видя этого, опустился на пол и обхватил голову руками. Вместе с ним страдали все. Такой возмущенной тишины еще никогда не было в Драгомире. Сентария отдала бы все на свете, лишь бы быть сейчас рядом с ним.
Эгирин, как и Аметрин, догадался, что нужно уничтожить картину. Немного помедлив у стола, с которого истошно вопила его мать, он поднял мозаику и разбил о каменный пол. Его дверь тут же распахнулась.
Не оглядываясь, он пошел к выходу.
Пока весь Драгомир следил за поединками, в Валоремии происходило следующее. В первые минуты возрождения паук сначала не понял, где очутился, а когда сообразил, то сразу сник. Сокровищница – последнее место, где он бы хотел оказаться, да еще и с книгами в придачу. Всем известно, что нет ничего могущественней и таинственней колыбели Эссантии, средоточия ее души.
