Вскоре после назначения я выслушал от многих классных дам, во всяком случае — от большинства, жалобу. Им полагалось пособие, по сто рублей в год каждой. Но в институте установился такой порядок, что это пособие выдавалось лишь через три года на четвертый, однако в сумме уже четырехсот, а не ста рублей. Счастливица уезжала прокатиться по России или за границу. А остальные классные дамы злобно шипели:
— Что это за порядок! Если нам полагается давать каждый год, так и должны давать! Извольте-ка ждать целых четыре года… Что толку от того, что тогда сразу получишь много, когда у нас есть нужды каждый год, а покрывать их нечем. Раньше было куда лучше: давали каждый год. Мы и сами сумеем сделать сбережения, если захотим поехать за границу.
Я внял этой явно законной претензии и провел, постановлением совета, возвращение к старому порядку: каждой классной даме стали выдавать ежегодно по сто рублей.
И тогда поднялись против меня жалобы и шипение — уже не большинства, а, кажется, всех классных дам:
— Что наделал Стратонов! До него мы хоть редко, но получали крупную сумму. На нее можно было и съездить. А теперь — что толку от того, что мы получаем каждый год по сто рублей. Это такая маленькая сумма, что она незаметно расплывается между пальцами. Раньше было куда лучше!
Я только руками развел, но больше порядка не менял.
Наиболее удручающее впечатление среди классных дам производила Е. С. Попандопуло — ужасная старая гречанка, давно выжившая из ума. Поедом ела воспитанниц и постоянно скандалила с родителями; жалоб на нее было много.
Чтобы ее удалить, я выхлопотал через наместника ей приличную пенсию. Но она мне прошипела:
— А я не уйду!
Нажимать было трудно, так как классные дамы находились в полном ведении начальницы. Сватош, который мог бы меня поддержать, от этого, из‐за своеобразно понимаемой гуманности, уклонился. Полоумная старуха, говорят, оставалась в институте еще лет десять, до самого большевизма.
Тон среди классных дам задавали, благодаря своей сплоченности, две престарелые девы: Э. Ю. Юргенс и А. З. Аргутинская. Сначала они липли ко мне, точно пьявки, приставая с приглашениями, чтобы я у них позавтракал… Потом настоящим их кумиром стал Сватош.
В Коджорах, куда на лето выезжал институт, понадобилось отремонтировать церковку — крыша протекала. Мы пошли ее осматривать, и Сватош взобрался по лесенке на крышу. Юргенс и Аргутинская завизжали:
— Он стоит совсем как бог!
— Боже, как он прекрасен!
Толстяк Сватош, хотя и с красивыми глазами, все же никогда не претендовал на амплуа бога.
Бесцветное существо классная дама Е. Ф. Мириманова надоедала своим подлипальничеством — приходилось от нее убегать.
Из пожилых классных дам, сумевших, несмотря на службу в институте, сохранить симпатичный облик, вспоминаю А. П. Тимофееву и Л. Н. Попову.
Неожиданно ценным у меня помощником оказался институтский швейцар Никифор.
Швейцар в институте играл большую роль. Он был главным посредником между внешним миром и институтом. В его ведении находился и телефон, так что через швейцара велись все телефонные переговоры; он знал все городские и институтские новости и пр.
Никифор был вполне на месте, и его роль далеко выходила за роль обыкновенного институтского швейцара. Скорее, он являлся смотрителем в институте. Еще не старый, лет сорока, он был умный и толковый человек, с большим тактом. Он знал, кому и чем угодить, и умел это сделать. Начальнице института он, страстный охотник, постоянно приносил дичь. В числе достоинств Никифора А. Д. Попова указывала мне и на эти подарки…
В первое время, еще недостаточно разобравшись, Никифор попробовал принести дичь и мне. Он встретил от жены такой решительный отказ, что больше таких попыток не возобновлял.
Он жил с семьей, в которой были и маленькие дети, в сыром полуподвальном помещении. Мне удалось его переселить в две светлые хорошие комнаты. Никифор был очень благодарен и остался преданным мне до конца.
В институте Никифор стал моим самым надежным глазом. Если он замечал где-либо недостаток в уборке или какой-либо непорядок, он говорил, кому следует:
— Господин Стратонов телефонировали, что сегодня прибудут в институт!
Начиналась спешная уборка: телефон был в руках Никифора, и никому не приходило в голову, что он моим именем злоупотребляет. Я же делал вид, будто об этом не знаю, тем более что я имел случаи убедиться в том, что Никифор действует в интересах дела.
С институтками всех возрастов у меня установилась большая дружба.
