Сватош поднял педагогическую часть, привлекши несколько хороших педагогов. До этого картина была неважная, хотя между слабыми педагогами было и несколько весьма достойных лиц.
Общей любовью и уважением пользовался Оскар Иванович Шмерлинг, преподаватель рисования, талантливый художник, а также художник-карикатурист. Благодаря обаянию своей личности и своему влиянию Шмерлинг далеко выходил за пределы роли, которая причиталась бы ему по специальности. Оскара Ивановича любили все, а институтки относились к нему, как к родному.
Мне было приятно оказать однажды О. И. услугу. Его брат, капитан Эмилий Иванович Шмерлинг, был уездным начальником в Эриванской губернии. Его невзлюбили революционеры армяне (дашнакцаканы). За Шмерлингом охотились, как за дичью. Под конец — тяжело изранили. Он поправился, но получались угрозы, не оставлявшие сомнений в том, что Э. И. будет убит.
Тогда пришел ко мне О. И. и со слезами просил спасти брата от верной смерти, переведя его по военно-народному управлению, подальше от Эриванской губернии.
Я вызвал Э. И. к себе; ознакомившись с ним, вынес о нем самое лучшее впечатление: благородный, мягкий человек. Ясно, что лишь исполнение им долга и слепое революционное сектантство могли вызвать против него эти покушения.
В ту пору единственным подходящим для Шмерлинга свободным местом была должность начальника Артвинского округа. Но дело осложнялось тем, что батумский военный губернатор Б. С. Романовский-Романько, очень самолюбивый человек, настойчиво просил о назначении на эту должность одного из своих подчиненных.
Доложил я это дело генералу Н. П. Шатилову, который тогда заменял наместника.
— Ну, конечно, — сказал он, — надо спасти достойного офицера!
Романовский был очень обижен тем, что его представление не имело успеха. Приехал с горькими упреками.
— Подождите, Борис Степанович! Познакомьтесь сначала со Шмерлингом. Может быть, вы будете им довольны.
— Но вы войдите в мое положение! Как это отзывается на моем престиже. Я представляю другое лицо, и вдруг мне, губернатору, отказывают.
— Что делать! Для вас должно служить удовлетворением то, что, хотя и при некотором ущербе для вашего самолюбия, привелось спасти жизнь достойному человеку.
— Ну, достойному ли… Я вовсе не знаю Шмерлинга!
— Тогда давайте уговоримся. Если через несколько месяцев вы не будете довольны Шмерлингом, я сделаю все от меня зависящее, чтобы перевести его на другое место.
Через полгода Романовский снова в Тифлисе:
— Как я вам, Всеволод Викторович, благодарен за назначение Шмерлинга! Прекраснейший оказался администратор. И очень тактичный человек.
О. И. всегда проявлял ко мне горячую благодарность за спасение брата. Года через полтора, когда меня стали травить и выживать со службы, к нему приехал инициатор травли Казаналипов. Предлагая приличное вознаграждение, «заказывал» на меня карикатуру, чтобы пустить ее в какую-то газету. Он получил от Шмерлинга достойную отповедь.
К сожалению, спасти до конца Э. И. Шмерлинга не удалось. Уже за границей я слышал, что, при большевицком перевороте, его расстреляли, вероятно, те же армяне, которыми заселен Артвин, в главной массе населения[566].
Крупной величиной в институте был заведующий музыкальной частью Николай Дмитриевич Николаев. Очень талантливый пианист, но какая-то нервная, точно насквозь музыкальная, натура. При этом — необыкновенно мягкий и деликатный человек.
Лучшего руководителя музыкальной части нельзя было бы и желать. Впоследствии Н. Д. Николаев стал директором Тифлисской консерватории.
Едва ли не самым слабым преподавателем был прежний инспектор Меллер. Я пришел как-то, вместе с инспектором Сватошем, к нему в выпускной класс на урок космографии. Он вообще не знал ни физики, ни космографии, а обо мне был осведомлен, что я — специалист астроном.
Бедняга совершенно растерялся. Объясняя видимое движение Солнца, понес такую околесицу, что сам, видимо, себя не понимал. Ученица, стоявшая у доски и чертившая по его указанию, ничего более не понимая, стала демонстративно пожимать плечами. Несмотря на строгие гримасы классной дамы — которая, впрочем, и сама с трудом сдерживала смех, — воспитанницы стали переглядываться и пересмеиваться.
Меня так и тянуло встать и объяснить то, в чем безнадежно запутался несчастный преподаватель. Вместо этого, чтобы прервать тяжелую сцену, мы встали и ушли.
Меллер после этого предпочел сам отказаться от преподавания.
Девичьи институты мариинского ведомства дурно славились своими классными дамами. Они достаточно красноречиво описывались и в литературе, и в людской молве. Конечно, правило было не без исключений, однако — редких. Как ни был я подготовлен к этому институтскому злу, но действительное соприкосновение с их осиным гнездом произвело еще худшее впечатление, чем ожидалось.
Истеричные и озлобленные старые девы, болтливые сплетницы, всегда всем недовольные, они часто сводили свои счеты за неудавшуюся личную жизнь и за всякие житейские их невзгоды на подвластных ученицах.
