Нужно было позаботиться о заместителе Меллера. Меня просил о назначении на эту должность директор Тифлисского коммерческого училища Ярослав Иосифович Сватош, которого утомили его революционно настроенные ученики. Это был наш хороший знакомый и даже мой шафер на свадьбе, — русский чех, получивший у нас все свое образование. От Сватоша я ожидал, что он сумеет поднять низко стоявшую в институте учебную часть и что он будет моим сотрудником по искоренению беспорядка в заведении. В первой части Сватош ожидания оправдал, во второй — нет.
Институтки явно голодали. Об этом знал весь город. Воспитанниц поэтому надо было подкармливать, и в приемные дни родные возили в институт свертки и узлы продовольствия на целую неделю.
Однако на отпускаемые ведомством на прокормление институток 24 копейки в день, при дешевизне того времени, можно было вполне сытно, хотя и без роскоши, их прокормить. На самом же деле питание было скудное. Например, я застал такие завтраки: утром институткам давалась чашка чаю и половина французской булки; в полдень — несколько редисок с кусочком масла, хлеб и чай. Этим институтки должны были довольствоваться от семи утра до четырех часов дня, когда давался обед, то есть почти весь свой учебно-рабочий день. Правда, не всегда бывало до такой уж степени скудно, но все же для растущих организмов даваемого питания было слишком мало.
Быстро выяснилась причина, по которой не хватает средств на питание: хищения узаконенные и не узаконенные.
Не узаконенные хищения совершались служащими хозяйственной части: эконом подавал невозможные счета, Гончаров их утверждал, а совет института не шел против своего сочлена.
Узаконенные же хищения вызывались тем, что начальнице и ее семье, а также членам совета и их семьям разрешалось иметь обеды от общего институтского котла, за что эти лица должны были платить заготовительную цену — 24 копейки на душу. На самом же деле к институтским обедам примазались, во-первых, должностные лица, никаких прав на это не имевшие. Но, что гораздо хуже, этим лицам — и прежде всего начальнице и заведующему хозяйством — обеды делались вовсе не институтские, как это полагалось, а специальные, по их заказу приготовляемые, и притом относительно роскошные и изобильные. Как ни тщательно все это пряталось от меня, все же, при внезапных посещениях кухни, я не раз заставал особые блюда, которые повара не успевали прикрыть от моих глаз. Институткам готовились простые котлеты, начальнице — индейка и т. п. Между тем, все это делалось за счет ассигнования на обед институток, и понятно, что средств не хватало.
Пришлось прежде всего отлепить разных паразитов, примазавшихся к обедам институток. Но устранить особые обеды, которые келейно от меня готовились для начальства, я не мог — при случайных только посещениях института.
Меню, на неделю вперед, представлялось на утверждение начальницы; я потребовал представления его мне на просмотр. После нескольких моих опротестований утвержденных начальницей меню они заметно улучшились.
Часто, и всегда неожиданно, приходил я к обедам и завтракам, хотя это портило нервы Гончарову и эконому.
Большая институтская столовая; потолок, посредине зала, подпирается железными колоннами, образующими широкий проход. По сторонам от прохода, у окон, отдельные столы для воспитанниц, душ на пятнадцать каждый.
Класс за классом входят в столовую, рассаживаются. У каждого стола — классная дама, либо пепиньерка[565]; у маленьких — институтка старшего класса.
Я гуляю с кем-либо из классных дам по проходу. От столов, когда мы проходим, несется:
— Всеволод Викторович, к нам!
Классные дамы за столами нервничают. Время проходит, а обеда не несут. Прислуга с блюдами стоит наготове, но ее задержали: в дверях стоят Гончаров и эконом, поджидая, за какой стол я сяду. Не только я, но и институтки уже знают, что на этот стол принесут блюдо с отборными, особенно крупными порциями.
Но я упрям — разгуливаю взад и вперед, пока блюда не понесут по столам. Только тогда куда-нибудь подсаживаюсь. Дети и стесняются, и довольны некоторому развлечению.
Убедившись в хозяйственных непорядках, я стал в совете настаивать на увольнении эконома. Это не удавалось: Сватош меня не поддержал, я оставался в одиночестве.
— Надо же, — говорил Сватош, — проявлять к человеку гуманность!
— Надо, — возражал я, — проявлять гуманность к детям, которых обкрадывают, а не наоборот.
Настали праздники, дети разъехались, осталась разве одна их четверть, а хозяйственные расходы почти не понизились. Как-то приходит ко мне в канцелярию Сватош:
— Посмотрите, Всеволод Викторович, какой они сегодня счет подали! Я подсчитал: выходит, что на каждую институтку в день почти двадцать фунтов моркови куплено…
— Видите…
— Я даже в лавку пошел. «Зачем, — спрашиваю, — такие счета подаете?» Отвечают: «А нам что? Какой счет сказали написать, такой мы и дали».
— Ну, что ж, теперь убедились?
С увольнением эконома Гончаров потерял свою правую руку. Результаты получились красноречивые.
