Особенно дети ценили мои посещения во время рождественских и пасхальных вакаций. Большинство институток, имевших поблизости родных, уезжало, а оставались сироты или те, у кого родные были слишком далеко. Жизнь во время праздников почти замирала, институтками мало занимались, на них смотрели, как на помеху в то время, когда надо отдохнуть, и они томились. Поэтому они очень радовались, когда я приносил им лакомства, принимал участие в какой-либо детской их игре или, зайдя к малышам, брал у кого-нибудь вышивание и нарочно делал самые невероятные по неправильности кресты. Девочки были в восторге.
В летнее время, при переезде в Коджоры, в институте оставался лишь половинный состав начальства и душ 25–30 воспитанниц, которым некуда было уехать. Жизнь их была полузатворническая, они все время оставались хотя и на большом, но все же изолированном от внешнего мира дачном участке. На прогулки их водили редко и притом в строгом порядке, попарно. Дети скучали и ссорились.
Летом 1908 года моя семья жила в Коджорах. Приезжая домой по субботам, я каждый раз привозил им лакомств: конфект, пирожных, фрукт и т. п. Уже к пяти часам дня в окнах институтского здания виднелись ожидающие детские головы. А когда показывался мой экипаж и Никифор выбегал навстречу за дарами, я видел, что дети суетятся на подоконниках.
В это лето начальницу заменяла симпатичная классная дама А. П. Тимофеева. Мы с нею изменили летний режим. Каждое воскресенье ходили всем институтом пикником в окрестности, и здесь детям предоставлялась полная свобода.
При институте был довольно большой фруктовый сад. Но по заведенному порядку детям фрукт вовсе не давали. Их собирали «на зиму». Это, конечно, не мешало хозяйственной части предъявлять потом счета на покупку фрукт.
Собрал я вокруг себя институток и шепчу:
— Хотите, сделаем набег на сад? Ограбим его…
Восторг полный.
— А вдруг нас сторожа увидят? Ведь достанется же нам…
— С вами не достанется!
Как будто крадемся, обходя ухмыляющихся сторожей. Через калитку входить не интересно, пробираемся к ограде.
— Ну, прыгайте, валяйте! Пять минут вам на грабеж.
Этого — достаточно. Дети мгновенно перескочили, рассыпались между деревьями. Точно саранча… Набиты карманы, набито все за пазухой.
Возвращаемся с добычей. Навстречу — «начальница», А. П. Тимофеева:
— Всеволод Викторович, в наказание я вас посажу полотенце вышивать!
Большего удовольствия, чем эта угроза, кажется, быть для детей не могло.
Были в детской жизни и трагические случаи, следствие замкнуто-мертвящего институтского режима, под который не всякая натура могла себя подвести. Особенно памятен следующий случай:
Нина Иванова, учившаяся в одном из средних классов, плохо выносила институтский режим и вместе с тем очень тосковала по своем отце — матери у нее не было. Отец служил офицером в Хунзахе, в Дагестанской области. Нина постоянно писала отцу, просила ее навестить, но отца все не было.
Не получая ответа на свои призывы, девочка сообщила подруге о своем намерении, связавши ее предварительно честным словом о молчании, — если отец до определенного дня не приедет, покончить с собой.
Прошел назначенный день — ожидания Нины не сбылись. Она проникла в физический кабинет, схватила из банки большой кусок фосфору и съела.
Подруга знала обо всем, но молчала. И только когда отравление бурно проявилось, она не выдержала и все рассказала.
Мы вызвали лучших врачей, но спасти Нину было нельзя: она быстро шла к своему концу.
Съездив во дворец, я доложил наместнику о происшедшем и приезжаю к себе в канцелярию. Меня поджидают несколько просителей. Начинаю принимать:
Входит офицер: просит о предоставлении ему места по военно-народному управлению.
Стал читать его докладную записку — и застываю. Что это — галлюцинация? Написано: штабс-капитан Иванов из Хунзаха.
— Послушайте… У вас есть дочь в институте?
— Так точно!
— Ее зовут Ниной?
— Так точно, Ниной… А что?..
— А вы давно… в Тифлисе?
— Две недели…
— И ни разу не навестили дочери?
— Не успел! Как-то так вышло…
Смотрю на него.
— А вы… знаете, что с ней?
— Никак нет… А что?
— А вот что: бросайте-ка вы к черту все свои дела и скорей поезжайте в институт!
— А-ааа…
Кратко объясняю ему, в чем дело.
Завизжал, как затравленный зверь.
— Может быть, еще застанете в живых. Скорее!!
Со стоном Иванов бросился из кабинета. Телефонирую, чтобы его немедленно пропустили.
Приехал в последние минуты. Нина взглянула на отца и почти тотчас же скончалась.
Недоразумения у меня с начальницей института начались почти сразу. Недалекая женщина, но властная и упрямая, А. Д. не мирилась с каким бы то ни было изменением заведенных ею порядков. Правда, ее еще подталкивал на сопротивление мне ее близкий знакомый Е. Г. Вейденбаум, стоявший, как я уже упоминал, во всем в оппозиции мне.
Сначала Попова просто не обращала внимание на постановления совета по возбуждаемым мною вопросам. Наивно думала, что пусть, мол, в совете пишут, что себе хотят, а она — начальница и поступит по-своему.
