Я стал требовать о занесении в журнал случаев нарушения постановлений совета. Кто-то подсказал Поповой — вероятно, Вейденбаум — простой способ меня обезоружить: не назначать заседаний совета. Я, де, только член совета, исполнительной же власти у меня нет. Не будет заседаний, я и бессилен. Попова так и стала поступать. Заседания прекратились, а дела стали разрешаться совещаниями начальницы: по учебным делам — со Сватошем, по хозяйственным — с Гончаровым.
Мое положение стало бы смешным, если б коса не нашла на камень. Объяснив дело Воронцову-Дашкову, я предложил, до восстановления нормального порядка, возложить председательствование в совете на меня. Наместник с этим согласился.
Теперь в смешное положение попала начальница, потому что фактическим начальником института стал я. Это было для А. Д. Поповой ударом; немало по этому поводу было ею пролито тайных и явных слез. Жаловалась она, конечно, в Петербург, но кто же из‐за нее стал бы пререкаться с могущественным наместником.
Через несколько месяцев я испросил восстановление нормального порядка.
В Петербурге, впрочем, о происходящих между нами трениях и о моих протестах уже знали и до того, и даже был послан один из ревизоров ведомства, собственно для обревизования хозяйственной части. Это была совершенно анекдотическая ревизия, но очевидно так именно и водилось в ведомстве этом, где все должно было быть шито-крыто. Ревизия производилась келейно, с глазу на глаз, а затем ревизор и ревизовавший генерал Гончаров расстались весьма довольные друг другом. Достаточно сказать, что ревизор счел лишним хотя бы один раз переговорить со мною, наблюдающим за институтом.
Первая острая коллизия произошла у меня с начальницей, довольно быстро после своего назначения, из‐за партии обуви, купленной ею и Гончаровым для институток. Мы в совете увидели, что партия никуда не годна: многие пары башмаков были изготовлены так небрежно и так искривлены, что они кривили бы ноги воспитанницам или, что в подобных случаях бывало на практике, родителям пришлось бы приобретать детям, вместо казенной, на свои средства обувь.
Начальница и Гончаров не могли возражать против нашей со Сватошем критики обуви, но заявляли, что, раз обувь приобретена, надо раздать ее детям. Я с этим не соглашался, остановка была за мнением Сватоша. Он вдруг мне изменил и перешел на сторону Поповой и Гончарова. С огорчением я увидел, что на своего же ставленника Сватоша я не могу полагаться. Однако я все же письменно опротестовал награждение детей заведомо негодной обувью.
Дело перешло в Петербург, и главноуправляющий ведомством императрицы Марии ответил, что, признавая весьма ценными мои соображения, он все же должен утвердить постановление большинства. Ничего иного, конечно, нельзя было и ожидать.
Повторился затем и еще такой же случай, с аналогичным результатом, к слову сказать, ободрившим Попову, но настоящий и решительный бой разыгрался из‐за поборов с учениц.
В институте установилась такая традиция: когда в нем устраивался «вечер», то все угощение гостей доставлялось самими воспитанницами, точнее — их родителями.
Эта своеобразная дань еще могла бы иметь некоторое оправдание в том случае, если б на вечер приглашались сами родители. Но при Поповой порядок был иной. Родители учениц, как общее правило, на такие вечера не приглашались; в качестве же гостей появлялись только личные знакомые А. Д. Поповой, по ее выбору; иногда между ними оказывались и родители.
Многие в городе жаловались на эти поборы с институток, однако нерешительно: боялись рассердить начальницу, чтобы она не стала сводить счеты с детьми.
До меня эти неудовольствия все же доходили, и я не раз говорил в совете о ненормальности такого порядка. Со мною принципиально соглашались, но А. Д. Попова не прекращала своей практики.
После одного случая весной 1908 года я внес в совет вопрос о решительном прекращении таких сборов. Дело было настолько очевидно и о моей решительности в действиях настолько уже знали, что не только Сватош, но даже и Гончаров, скрепя сердце, высказались против начальницы.
Но А. Д. Попову должно быть лукавый попутал. Заявляет:
— Я не стану исполнять этого постановления совета! Я буду продолжать сборы угощения с учениц до того времени, пока сами родители не заявят мне на это неудовольствия.
Я потребовал занесения этого заявления в журнал заседания и объявил, что подам особое мнение для отсылки его в Петербург.
